chasovitina natalia

С января 2014 года в редакции газеты «Край Смалявіцкі» стартовал авторский проект педагога по образования, корреспондента газеты Натальи Часовитиной «Дорогами горевших деревень».
Бортники, Карамша, Ротковщина… сожженные и уничтоженные фашистами деревни Смолевиччины уже никогда не возродятся. А многие населенные пункты возродились из пепла. С каждым годом становится все меньше свидетелей тех страшных событий. Мы должны свято хранить память о невинно загубленных жизнях и о тех, кто погиб в борьбе за освобождение Родины. Это нужно не им, а нам и будущим поколениям, для того, чтобы ужасы войны никогда больше не повторились.
Мы продолжаем публикацию цикла статей, посвященных населенным пунктам Смолевичского района, которые подвергались сожжению в годы Великой Отечественной войны.

Поселок Антопольский располагался недалеко от современной деревни Юзефово Смолевичского района, в сотне метров от дороги Жодино - Логойск. Собственно говоря, он и являлся частью этой деревни. Восемнадцать деревенских хат… Рождалось молодое поколение антопольцев, с каждым годом пополняя население поселка. Сейчас сложно в подробностях описать, как выглядел этот населенный пункт до войны. Осталось совсем мало человек, которые смогли бы об этом рассказать. 19 сентября 1943 года стал последним днем для этого поселка. Его больше нет. Все, что удалось узнать, так это некоторые факты, сохраненные в архивах КГБ БССР и в коротких воспоминаниях свидетелей из соседних деревень.

Из протокола допроса от 18 февраля 1961 года уроженки деревни Пристромы Минского района и области Христины Михайловны Радкевич, 1901 года рождения, из крестьян, белоруски, беспартийной, малограмотной, вдовы, домохозяйки, проживающей в деревне Юзефово Смолевичского района   Минской области:

«Об ответственности от дачи показаний и дачу заведомо ложных показаний предупреждена по ст.ст. 134 и 136 УК БССР предупреждена.

- Скажите, деревня Юзефово была сожжена в период Отечественной войны 1941-1945 годов?

- Да, один поселок деревни Юзефово, располагавшийся около шоссе Логойск – Жодино по левой стороне, если ехать из Логойска, был полностью сожжен немецкими карательными войсками. Сейчас на том месте имеется братская могила расстрелянных и сожженных жителей. Это было в 1943 году, как помню, на религиозный праздник Пречистое, который бывает дважды в году: в августе и сентябре месяцах. Я считаю, что это было на Второе Пречистое, 8 сентября по старому стилю. В один день с поселком из Юзефово, иначе его называли Антопольский, были сожжены деревни Пархово и Свидно Логойского района.

 - Расскажите, при каких обстоятельствах и кем конкретно был сожжен поселок?

 - Днем, примерно в 11-12 часов, по шоссе со стороны Логойска в деревню приехали немецкие карательные войска на автомашинах и мотоциклах, какое количество, не могу сказать. Я в это время несла продукты питания, т.е. обед, своему мужу Владимиру Радкевичу, который скрывался в болоте (впоследствии он погиб на фронте). Отошла я от своей деревни метров на 15 и вдруг услышала гул автомашин и стрельбу. Меня окриком остановили каратели. От испуга я уронила посуду с обедом и пошла к ним. Вокруг опять началась стрельба. Это каратели стреляли по убегавшим жителям. В деревне было много немцев, которые выгоняли людей из домов на улицу. Когда меня гнали в центр деревни Юзефово, то уже почти все дома и холодные постройки горели. Получилось так, что весь поселок был быстро охвачен пламенем. Проходя около дома Фелициана Акулича (он уже умер), я хорошо видела, как один каратель бросил Станислава Голуба, лет пятидесяти, в огонь горевшей скирды ржи, ячменя и овса, так называемый «озерод», принадлежавший Акуличу. И вот не знаю, как там оказался Голуб. Один каратель схватил его руками за плечи и толкнул живьем в огонь. Я находилась в этот момент в метрах 15-20 от Станислава и видела, что тот охватил руками горевший столб озерода, а вокруг него было пламя огня. Я не могла смотреть на это страшное зрелище и, закрыв руками глаза, плакала. После того, как увидела, что заживо сожгли Станислава Голуба, этого простого, трудолюбивого и ни в чем не повинного человека, меня, казалось, саму обожгло, мороз пошел по коже, как будто все это произошло со мной. И я продолжительное время просто находилась в каком-то бессознательном состоянии. Я не помню, были ли крики или стоны Голуба Станислава. Когда его бросил каратель живьем в огонь, то рядом находилось много солдат, одетых в немецкую форму. Затем я каким-то образом оказалась посередине деревни в группе своих односельчан. Там были семьи Ванзонок Мальвины и Грузд (имя не помню), в том числе девять детей. Люди плакали, просились пощадить их. Особенно трудно вспоминать, как малолетние дети Любовь и Галина Ванзонок, да и другие тоже, просили карателей не убивать их. При этом они падали, становились на колени, целовали  им ноги, умоляя оставить в живых. Я слышала, как Анна Тихонович просила не убивать их. Одного ее маленького ребенка убил каратель, ударив его прикладом по голове, когда тот был на руках у матери. А потом Анну  с тремя малолетними детьми закрыли в сарай и сожгли. Она шла в сарай и несла на руках мертвое дитя. Нас потом погнали в конец деревни в сторону Жодино, толкая прикладами, зверски обращаясь с нами. Там, в конце деревни, я шла в группе упомянутых граждан сзади, и постепенно отставала. Тогда один каратель, среднего роста и плотного телосложения, толкнул меня в горевший дом Миколы Радкевича, вернее в окно дома, откуда выступало большое пламя огня. Я, ударившись о горевшие бревна, не упала через окно в дом, а, прислонясь к стене, стала закрывать глаза от огня. Вокруг был дым и пламя. Спасаясь от смерти, я бросилась из огня в огород, где росла, вернее, стояла на корне конопля. У меня обгорели брови и волосы на голове, а также руки. В разных местах горела одежда. Потушив на себе одежду, я поползла огородами за деревню. Тогда же я слышала стрельбу и стоны людей недалеко от дома Михаила Радкевича. Там, как впоследствии я узнала, были расстреляны семьи Мальвины Ванзонок и Грузд, в том числе два ребенка грудного возраста и другие дети. Мне же удалось убежать в болото.

Когда, в какое время уехали немецкие войска, я точно не могу сказать, но поселок был сожжен полностью, всего семнадцать или восемнадцать дворов. Вечером в этот же день, когда заходило солнце, я вернулась из болота на место сожжения поселка. Среди трупов расстрелянных граждан нашла раненую малолетнюю Галину Ванзонок. У нее было прострелено плечо. Она в настоящее время проживает в городе Минске. Рядом с ней лежали трупы ее матери, полуторалетнего брата, малолетних сестер Любови, Валентины и других. Почти у всех у них были простреляны головы. В другом конце поселка, в сторону Логойска, в сарае Рыжевского Стефана было сожжено карателями примерно восемнадцать человек, в основном старики, женщины и дети. Бронислав Тихонович, который потом погиб в партизанах, мне рассказывал, что он находился в своем огороде в конопле и видел, что указанное количество граждан, в том числе его жена и трое малолетних детей, были сначала закрыты в бревенчатом и крытом соломой сарае Стефана. Затем этот сарай обстреляли и подожгли. Бронислав Тихонович сильно плакал и говорил, что живые люди горели в сарае, в том числе его дети, возрастом от полутора до пяти лет. А отец Тихоновича Бронислава, по словам последнего, был расстрелян около сарая, и труп его сожжен. Всего было расстреляно и сожжено человек тридцать пять из числа жителей поселка. На месте сарая Рыжевского Стефана (он потом погиб на фронте) я видела много обгоревших трупов, которые узнать было невозможно. Совершенно обгоревший труп Станислава Голуба был найден на месте сожженного озерода.

Каратели до сожжения поселка выгоняли людей на улицу и грузили на автомашины имущество. Скот не забрали, так как он находился в лесу. Из числа жителей поселка было убито и сожжено карателями примерно тридцать пять человек, а остальные скрывались в лесу. В нашей деревне часто появлялись партизаны, неоднократно минировалось шоссе Логойск – Жодино. Это, видимо, и явилось поводом для уничтожения населенного пункта и его жителей. Дополнений не имею. Записано правильно, вслух зачитано».

Из протокола допроса от 20 февраля 1961 года уроженки деревни Косино Логойского района Минской области Елены Николаевны Радкевич, 1897 года рождения, из крестьян, белоруски, беспартийной, неграмотной, вдовы, колхозницы колхоза «Путиловец», проживающей в деревне Юзефово Смолевичского района Минской области:

«Об ответственности от дачи показаний и дачу заведомо ложных показаний предупреждена по ст.ст. 134 и 136 УК БССР предупреждена.

- Вы проживали во время немецкой оккупации на территории Белоруссии в деревне Юзефово?

- Да, в период немецкой оккупации я проживала в деревне Юзефово в поселке Антопольский, который был сожжен в 1943 году с уничтожением многих жителей. На том месте сейчас имеется братская могила.

- Расскажите, когда конкретно, кем и при каких обстоятельствах был сожжен поселок Антопольский?

- Поселок Антопольский, состоявший из 18 дворов, был сожжен в конце лета 1943 года. Дату точно не помню. Знаю, что уже прошел религиозный праздник Первое Пречистое и это было перед другим таким праздником Второе Пречистое. Когда, в каких месяцах они бывают, не могу сказать. Помню, что в воскресенье, в обеденное время, примерно в два часа дня, немецкие карательные войска СС приехали в наш поселок на автомашинах и мотоциклах по шоссе со стороны Логойска. Я находилась в то время со своими четырьмя малолетними детьми дома и через окно увидела, что каратели заехали с указанной стороны в западный конец поселка Антопольский. Сразу же началась стрельба. Через непродолжительное время я также увидела, что стали гореть некоторые дома и сараи. По улице ходили несколько карателей, одетых в немецкую форму. На рукавах у них и эмблемах головных уборов имелись знаки с человеческими черепами. И поэтому я знаю, что это были войска СС. Должна сказать, что еще примерно за месяц до приезда карателей, Мария Апанович из деревни Косино Логойского района (она уже умерла), которую я хорошо знала, через моих родственников из Косино передала, что приедут из Логойска жечь нашу деревню, и чтобы мы спасались. Но когда, в какой день приедут каратели, я не знала. Проживала я в поселке Антопольский по соседству с Ризевской Мальвиной. И вот, когда стали гореть отдельные дома и холодные постройки нашего поселка, я со своими четырьмя малолетними детьми (старшему сыну Ване было семь лет, а остальные в возрасте от шести месяцев до четырех лет) выбежали в свой огород. К нам подошел один немец, блондин, вооруженный автоматом. У него по лицу, видимо от пылавших пожаров, лился пот, наставил на нас оружие и хотел стрелять. Но мои дети стали плакать и кричать: «Ой, мамочка, убьют!» После этого немец повернулся и побежал дальше, на поле. Семилетний мой сын Ваня отбежал в сторону от нас и спрятался в картофлянике. Я не знала, что делать, загорелся мой дом и сарай. В это время подошел другой немец и погнал меня и троих детей (одного шестимесячного я несла на руках) в огород к Ризевской Мальвине, где та находилась со своими детьми. По дороге немец заметил лежавшую в картофлянике малолетнюю Павлович Лиду. Там же стоял другой немец и хотел ее убить. Но этот каратель, который нас гнал, что-то ему сказал по-немецки, и Лиду погнали вместе с нами к семье Ризевской Мальвины. Потом немец отвлекся от нас, кого-то заметив, и побежал на поле. Мы все стояли на коленях в огороде под яблоней. К нам подошел знакомый  полицай и сказал: «Что вы молитесь, хавайтесь, а то спалят или побьют». После этого мы залезли в погреб, находившийся в огороде Ризевской, и там сидели до отъезда карателей. Примерно в 18 часов, когда мы вылезли из погреба, поселок Антопольский, восемнадцать дворов, был сожжен дотла. Я со своими детьми пошли искать старшего семилетнего сына Ваню. Оказалось, что он убегал из картофляника дальше на поле, в северную сторону от деревни, где находилось болото, и там был убит. Его труп лежал в метрах 15-20 от нашего поселка. У него было ранение в правую ногу и простреляна голова. Мой муж, Радкевич Николай, который умер в 1958 году, мне говорил, что он из болота видел, как наш Ваня бежал, хромая, и лег в снопы на поле. Но один из карателей вскоре подошел к тому месту, разбросал снопы и выстрелил в него. Действительно, тело нашего семилетнего Ваньки лежало в разбросанной копне из овсяных снопов. Недалеко, в метрах двадцати, от трупа Вани лежали в разных местах две убитые девушки из нашей деревни, фамилии их я не помню. Одну звали Пелагея, обеим лет по двадцать. Я к их телам не подходила, так как долго меня не могли отвести от трупа сына. Трудно об этом даже вспоминать. Среди односельчан, кого точно уже не помню, были разговоры, что над этими девушками каратели издевались. На них была разорвана одежда и заголены юбки. В метрах трехстах от поселка, в северной стороне, лежал труп Федоровича Франца, лет двадцати двух. У него до гибели болела нога, был хромой. Я к нему также не подходила. Но односельчане рассказывали, что его били прикладами и настолько мучили каратели, что он даже грыз до крови свой палец. Из тех же разговоров мне известно, что много людей было сожжено, в том числе детей, в сарае Ризевского Стефана. Расстреляны на пригорке, в конце восточной части поселка, Ванзонок Мария и другие, всего человек девять. Там же была ранена в плечо и одна из дочерей Ванзонок. Она сейчас проживает в городе Минске, у нее не действует плечо руки. Ее отец, оставшийся один в живых, после этого все время  болел, не перенес переживаний и вскоре умер.

Трупы убитых и останки сожженных людей захоронены в братской могиле, которая находится на месте, где стоял наш поселок Антопольский. Но часть людей, кажется, хоронили на кладбищах в деревнях Хотеново и Пархово. Всего погибло около сорока человек. В тот же день, под вечер, были видны пожары, слышны крики и плач людей со стороны деревень Пархово и Свидно Логойского района. В связи с чем каратели учинили зверскую расправу над жителями поселка Антопольский, я не знаю. Дополнений к показаниям не имею. Записано все правильно. Протокол мне зачитан вслух».

Искать место, где раньше находился поселок Антопольский, долго не пришлось. Три черных гранитных креста…. Их нельзя было не заметить прямо с дороги, ведущей в Логойск из Жодино. Когда добрались поближе, то увидели семь плит, на которых были выгравированы фамилии, имена и даты рождения погибших жителей. Тысяча девятьсот шестого года рождения, шестнадцатого, двадцать третьего, тридцать второго, тридцать пятого, тридцать девятого, сорок первого… Это для нас сейчас эти годы очень далекие, поэтому сначала не задумываешься о возрасте невинных жертв. Но, когда начинаешь осознавать, что трагедия случилась в сорок третьем, становится страшно. Молодежь и маленькие дети… Девятнадцатый день осени стал для них последним. Этот небольшой мемориал, как дань памяти погибшим, несколько лет назад на свои собственные средства поставил двоюродный племянник Эмилии Ивановны Сивицкой (Тиханович) из деревни Прудище. Александр Яковлевич Тиханович, так звали скульптора и создателя памятника, жил в Москве, хотя родился в Минске, захотел помочь своей тете, которая потеряла в страшном огне своих родных и близких.

- Моя мама всю жизнь помнила о том черном дне, до самой своей смерти, - говорит ее дочь Елена Степановна Малкерова, проживающая  в Логойске. – В огне сгорел ее шестидесятичетырехлетний отец, тридцатилетняя Анна, жена брата Бронислава, и их трое деток – Костя, Анечка и Мария. Старшему сыну было шесть лет, а младшей дочке – три. Невестка Анна носила под сердцем четвертого ребенка. Как рассказывала мама, от жары в огне лопнул живот, и ребенок вывалился. Анна прикрыла его своим горевшим телом, поэтому тельце мальчика, которого потом дядя Бронислав назвал Адамом, было почти целым. Моя бабушка Мария ушла в тот день в деревню Знаменка к старшей дочке. А мама осталась в живых благодаря тому, что смогла как-то вывалиться через форточку и спрятаться в огороде.  Ей повезло еще, что немец не стал в нее стрелять, а просто облил бензином. Сейчас в живых уже нет, к сожалению, ни Саши Тихановича, ни мамы».

1-antopolskii- Я могу рассказать то, что слышала от Эмилии Ивановны, ведь мы с ней жили по соседству и очень дружили, - рассказывает жительница деревни Прудище Любовь Петровна Трусова. –  Вы знаете, не было ни одного дня, чтобы эта женщина не вспоминала о войне. Родилась она в деревне Сарнацкое. Эту деревню, по словам Эмилии Ивановны, каратели  тоже сожгли полностью. Перед самой войной ее семья построила  большой дом в поселке Антопольский, вот они и переехали.  Семью сожгли почти всю. Брат Бронислав позже погиб на фронте. Сама она смогла вылезти через оконную форточку и укрыться. Как-то спаслась и Нина Ивановна Холодинская (Кавецкая), которая сейчас живет в Доме престарелых города Старые Дороги. Большинство жителей поселка немцы сожгли. И сколько Эмилия Ивановна жила, столько мучилась этими воспоминаниями, ведь такое забыть невозможно. Составила списки погибших и хранила, чтобы не забыть. Она откладывала годами понемногу собственные деньги, мечтала поставить на месте сожжения памятник. И в этом ей помог племянник, который был художником-скульптором. Те установленные гранитные плиты стоят прямо на поле, на котором теперь сеют сельскохозяйственные культуры. Хотели это место запахать когда-то, но Эмилия Ивановна очень просила не делать этого. Пошли тогда навстречу, оставили маленький «пятачок», но в последние годы к памятнику просто невозможно подойти из-за того, что к ним нет никакой дорожки. Однажды шли по кукурузе, так вообще заблудились, хоть и идти недалеко».

Действительно, добраться до них было довольно проблематично. Несмотря на то, что на улице январь месяц, погода далеко не зимняя, и пока я дошла, мои сапоги просто утонули в грязи, хотя идти там метров двести. Маленький островок среди огромного поля, засеянного озимыми, на котором стоят гранитные кресты и плиты, да одинокая березка, остерегающая покой и оберегающая память. Память о тех людях, к кому еще долгие годы должна «не зарастать народная тропа». И, насколько мне известно, жители деревни Юзефово посещают своих односельчан, ведь это  их боль, их трагедия, их частичка сердца.

Наталья ЧАСОВИТИНА.
На снимке: память о поселке Антопольский.

Деревня в Озерицко-Слободском сельсовете, в девятнадцати километрах от железнодорожной станции по линии Минск – Орша. Известна она с девятнадцатого столетия. Согласно переписи населения 1897 года, населенный пункт в Острошицко-Городецкой волости Минского уезда, в котором насчитывалось девять дворов и шестьдесят два жителя. В начале прошлого века – семь дворов и восемьдесят один житель. В 1917 году была проведена очередная перепись населения, в которой говорилось, что это хутор, где один двор и одиннадцать жителей. Накануне Великой Отечественной войны сюда стали переселяться жители других хуторов, и население Батуринки увеличилось. И кто знает, как сложилась бы судьба этой деревни в дальнейшем, если бы не внесла свои коррективы война.

Из воспоминаний Софьи Григорьевны Купрейчик (1924 года рождения, жительницы деревни):

2-baturinka1«Я родилась на хуторе Шафальня. Он находился недалеко от деревни Ляды, там, где военные сейчас служат. Мои родители умерли еще до войны. Мама – родами, а папа был объездчиком в лесу, там его побили сильно, он и умер. В нашей семье семь детей было. А здесь, в Батуринке,  жил папин родной брат, который и подсказал нам, что в деревне дом продается. Вот мы его купили и в тридцать восьмом году сюда переехали. Тогда все хутора сюда свозили. Многие семьи разбирали свои дома, перевозили сруб и здесь уже складывали. А мы сироты, и некому особо было этим заниматься. Деревня тогда небольшая была, дома стояли почти на том же месте, где сейчас старые хатки стоят. На месте теперешнего озера раньше болото стояло, на нем люди скотине траву косили. На высокой горе, где сейчас стоят новые коттеджи, до войны ничего не было. В деревне своя школа была. Ученики с разных деревень приходили.

Самых первых мы увидели немецких парашютистов, когда фашисты стали сбрасывать у нас свой десант. Я в хате находилась и все видела. Несколько немцев подошли к нашему дому,  стали кричать через окно и просить еду: яйца, молоко, хлеб.  Я подала им несколько яиц и все. Они стояли около нашего дома, смеялись, разговаривали между собой, но никого тогда не тронули. Хуже стали немцы к нам относится, когда в лесах появились партизанские отряды и бригады. Некоторые люди из деревни в отряды  ушли. Страшнее всего было тогда, когда немцы отступать начали, ближе к концу войны.

Как-то партизаны ехали, из леса вроде бы, точно уже не помню, а немцы устроили засаду им. Перестрелка большая была. Немцы в тот раз всю деревню не тронули, только сожгли две хаты, наверное. А все дома полностью  сожгли немного позже. В деревне Прилепы стояли немцы, так вот они приехали и подожгли. Люди стали в лес убегать, а немцы по ним стреляли. Двух молодых хлопцев, Костика и Якова, около той горы (показывает рукой) убили. Мы в лесу землянки копали, а тут сказали, что немцы идут, так многие прятаться и убегать стали. Старенькая бабка Гануля кричала очень и упала в склеп, но ее немцы не тронули.

После ухода фашистов люди сами хаты свои отстраивали. Правда, многие дома уже стоят не на том месте, где раньше были.

У меня были старшие братья, но они погибли на войне. В деревню с войны живыми вернулись Василий Иванович Букатич и Василий Степанович Букатич. Около бывшей школы, здесь рядышком, живет  моя родная сестра Вера, которая  родилась в 1914 году. Коренных жителей уже совсем мало. Здесь недалеко живет Мария Алексеевна Букатич, но  и ей уже девяносто четыре года. А больше, наверное, уже и не у кого спрашивать об этом. Мы прожили сложную жизнь, и очень хочется, чтобы больше никто не узнал, что такое война».

Из воспоминаний Марии Алексеевны Букатич (1920 года рождения, жительницы деревни):

2-baturinka2«Родилась я в соседней деревне Задомля. Родители были простыми крестьянами. В нашей семье было восемь детей.  До войны вышла замуж, и решили с мужем строить дом в Батуринке. Так и поселились всей семьей здесь. К нам в деревню перед войной приезжали жить люди из соседних хуторов – Поддомеля, Шафальни и других. Основными жителями, конечно, были местные. Хат тогда было немного, где-то двадцать пять или двадцать семь.

Фашисты мстили нам за партизан. Батуринку два раза поджигали. Сначала только несколько хат подожгли. Их потом попытались отстроить заново. Я помню тот день, когда немцы приехали в деревню, чтобы ее всю сжечь. Ехали они откуда-то со стороны деревни Прилепы, там их гарнизон находился. Сначала они не стреляли по жителям.  Мы тогда все стали убегать в лес. Мама Анна взяла булочку хлеба и в платке его за спиной повесила, а нас, детей, за ручки вела. Как только подошли к лесу, тут и немцы стали строчить из автоматов по всем людям. Многие так и не успели до леса добежать, их фашисты на поле побили. Очень много тогда жителей Батуринки погибло. Кто успел спрятаться и убежать, тот и остался жив. Потом и дома наши подожгли. Очень больно и тяжело сейчас это вспоминать.

Восстанавливать дома было очень сложно, да и мужчин было мало. После войны люди еще долго жили в лесных землянках. Там, где он находились, до сих пор еще ямы есть. Папа мой, Алексей Сильвестрович Шиманович,  погиб на войне. Погиб и один мой брат, а остальные, слава Богу, все ее пережили. Если пройти по нашей улице, то все старые хаты вдоль дороги и стоят, а другие дома уже недавно построили. Больше вам никто про Батуринку и не расскажет, нет уже никого».

Во время беседы с Марией Алексеевной в ее доме строили новую печку. И позже, увлеченные темой нашего разговора, к нам присоединились сын, Михаил Букатич, и  мастер-печник Николай Емельянович. Они и дополняли рассказ бабушки.

 - Недалеко от Кургана Славы есть подстанция «Восточная» и лес, который в народе называют «Полегошков», - говорит Николай. - Я помню, моя мама Анюта рассказывала,  как мой дед, Григорий Мархель, из Задомли вместе с ней ходили закапывать в этот лес убитых солдат. Было лето, и от жары трупы вздулись. Их много было, а хоронить некому. Так вот дед копал ямы на окраине леса, а потом багром таскал их в ямы и закапывал. Там никогда раскопки не вели. Может быть, еще кто-нибудь из старых жителей деревень Пастухи и Задомля помнят об этом и смогут рассказать и показать то место.

- На подстанции «Восточная» раньше хата стояла, наверное, и сейчас она там стоит, - дополняет Михаил Васильевич. – Там жила семья Миши Букатича, который сейчас живет в деревне Грудок, это часть Задомли теперь. Возле дома их колодца не было, так из Пастухов родственники носили им воду. Возможно, они и помнят про это. А землянки, в которых жители Батуринки и соседних горевших деревень жили, мы тоже видели, когда в лес за грибами и ягодами ходили. На месте озера, в болоте, козы паслись. Речушка Доменка была красивая, чистая и быстрая. Многое изменилось с годами.

Когда мы ехали в Батуринку, то ожидали увидеть обычную маленькую деревушку. Но совершенно растерялись, когда перед нами из-за горки показались крыши современных и высоких коттеджей. Было очень не похоже на то, что здесь живут люди, которые когда-то пережили войну. Проехав по нескольким новым улицам, мы подумали, что ошиблись адресом, и где-то должна быть другая Батуринка. Но внизу, около озера, увидели крыши домов старой застройки. Этих стареньких домиков было очень мало, да и не видно с дороги из-за мощных крыш новых домов. Красивое голубое озеро, на которое уже давно прилетели лебеди, дома вдали от шумных дорог, тишина и спокойствие.

Да, время уносит из памяти некоторые подробности тех далеких дней. Но главное все же остается, и некоторым даже до сих пор осколками войны в живом теле напоминает о страшной трагедии.

Во время нашего разговора бабушки очень часто употребляли слова «было» или «были». Да, действительно было… Это нормально, наверное, что с годами многие события забываются. Иногда память о них уходит вместе с теми, кто стал их свидетелем. Будут помнить дети, внуки. А дальше все зависит от того, насколько мы сможем передать частички этой памяти другим поколениям. Думаю, что многие новоселы, которые строят себе дома или дачи в Батуринке, не знают, и даже не догадываются о том, какое горе когда-то пережила эта маленькая деревушка. А у кого-то, кому она близка и дорога, память об этом останется  навсегда там, в глубине сердца.

Наталья ЧАСОВИТИНА.
На снимках: Софья Григорьевна Купрейчик; Мария Алексеевна Букатич.

3-zabolote-1Деревня Заболотье Курганского сельского Совета, предполагается, получила свое название от того, что поселение возникло за болотом или около болота. В 1909 году здесь было открыто народное училище, а после Октябрьской революции – трудовая школа I степени. В двадцатые годы при школе был создан пункт по ликвидации неграмотности взрослых. До Великой Отечественной войны в начальной школе учились около восьмидесяти детей. В начале тридцатых годов в Заболотье был колхоз «Колхозник Беларуси», стояла красивая деревянная церковь, работали кузница, хлебозапасный магазин и ветряная мельница. Согласно довоенной переписи населения, в деревне было девяносто пять дворов и проживало четыреста человек. Великая Отечественная война внесла свои коррективы в мирную жизнь Заболотья.

Из воспоминаний Елизаветы Викентьевны Леончик (1938 года рождения, жительницы деревни):

 3-zabolote-2«Родилась я и всю жизнь прожила в Заболотье. В нашей семье было восемь детей, а я самая младшая. Когда началась война, мы дома были. Приехали немцы и стали сгонять людей для отправки в Германию, а мама вместе со мной под печкой спряталась. У нас стоял дома большой сундук, его куфор называют, а там различные бумаги лежали. Видимо, какие-то документы мужа моей сестры там находились. Важные или нет, я не понимала тогда. Немцы несколько раз его вверх дном переворачивали. Мы из-под печи все это видели. А мне так кашлять хочется, видимо, от той пыли под печкой. А мама мне рот рукой закрывает и шепчет на ушко: «Дачушка, міленькая, цярпі, бо паб’юць адразу» (плачет). Всех взрослых детей из нашей семьи и папу, вместе с остальными жителями деревни, погнали в местечко Смолевичи. Я не знаю, конечно, что там у фашистов не получилось, но через пару дней их отпустили. А у нас был большой проход под домом, как подкоп, который доходил до сарая. Мы с мамой из-под печки туда и перебрались, а потом в погреб за хатой. Там картошка хранилась, ее тогда много было. Помню, что мороз сильный был и очень холодно. Меня мамка завернула в какое-то покрывальце. Немец подошел и пытался рукой нащупать нас, не мог определить есть в погребе кто или нет. Почти рукой схватил за это покрывальце, но мама успела убрать его. Если бы начал стрелять внутрь, то нас бы уже ничего не спасло. Видимо, жить нужно было нам. Я хорошо запомнила его сапоги хромовые, начищенные до блеска, когда он стал ногой около нас щупать. Во дворе дома колодец стоял, и мне так пить захотелось. Я стала маму просить, чтобы мы вылезли, попили водички и опять вернулись. Конечно, она не разрешила. А чтобы утолить голод, мама брала сырую и грязную картошку прямо под ногами, обтирала о подол платья и давала мне грызть….(плачет). Когда стемнело, мы вылезли из своего убежища. Мама закрутила меня в покрывальце, на босые ноги успела обуть галоши, как вдруг из темноты к нам выскочил мужчина из деревни, которого Владимиром звали, я запомнила это. Мама попросила помочь его отнести меня к лесу, она совсем ослабла, вообще-то уже трое суток не ели, но он отказал и убежал.  Донесла до этого леса она меня сама и разложила небольшой костер, хорошо, что спички были при себе. Я возле него согрелась и уснула, но ненадолго. А мама лед растопила в моем галошике, мне попить дала, а сама за ветками пошла. А недалеко стала слышна бомбежка, так страшно было, что не передать. Я даже свой галошик в рот засунула от страха. Может самолеты этот огонек от костра заметили и стали над нами кружить. Прибежала мама, схватила меня и побежала  за пруд, за деревню, на хутор, в котором Розумы жили.  Туда немцы боялись сунуться, там партизан много было. Я все время пить и есть просила. Я до сих пор понять не могу, как она перешла через реку, неся меня на руках?  Добрались мы до тех Розумов, а там людей собралось много из Потичева. Запахи вкусные разносятся, еду готовили. Я от голода чуть сознание не потеряла. Меня посадили на печку и хотели накормить, но мамка дала только бульончика немного, боялась, что плохо сразу станет от переедания. Я этого и сейчас забыть не могу. Я попила этой водички, согрелась и уснула на печке.

Родные вернулись из Смолевич, а им сказали, что нас застрелили. Они нас уже оплакивали. Потом по нашим следам старшая сестра с мужем нас нашли и забрали обратно в деревню. Только мы стали подходить под Заболотье, как опять туда немцы приехали. И мы опять пошли  в лес, к деревне Старинка. А у мамы уже сил нет, она совсем не могла идти, да у нее к тому же ручки и ножки больные были.  Когда немцы из нашей деревни уехали, мы домой вернулись.

Наше Заболотье два  раза сжигали полностью. Спасибо партизанам из “Разгрома”, которые успевали  предупреждать, и мы в лес уходили. Я помню, как я грелась около пепелища нашего дома, а меня мама на руках держала.  Это страшно вспоминать  теперь. В лесу в землянках жили, пока дома восстанавливали. Да и какие там дома были? Просто нужно было где-то жить. А потом опять они горели….

Однажды, перед очередным поджогом, нас опять партизаны предупредили и мы в лес уходить собрались. А у нас корова вот-вот телиться должна была. Папа погрузил ее на саночки и повез в лес. Да на свою беду кур с петухом прихватили. Корова отелилась прямо в лесу. Мы только спрятались под елками, как вдруг услышали немецкую речь. Фашисты прямо на нас шли. Мы затихли и, может быть, они бы нас и не заметили, ведь уже мимо прошли, да петух закукарекал, а за ним куры шум подняли. Их услышал последний немец и позвал остальных. Мы, конечно, перепугались, но они нас не тронули, а стали отбирать корову. Мама просила не трогать животное, оно ведь еще слабое было. А кто ее послушал? Далеко корову так и не увели немцы, били ее сильно, так она упала и сдохла. А теленка мы потом сами зарезали, есть было нечего совсем. Так и войну переживали. Как кто мог…”.

Из воспоминаний Станислава Александровича Мурашко (1929 года рождения, жителя деревни):

3-zabolote-3“Я родился в этой деревне. До войны успел окончить четыре класса. Какое-то время наша семья жила в деревне Шипяны. Какое там детство было? Война перевернула все. У нас здесь партизанщина была, самый эпицентр, как говорят. Практически все здоровые мужчины в лес уходили, да и не только мужчины. С нашего дома двое ушли в партизаны. Я увидел немцев где-то через неделю после начала войны. В Шипянах и около Пелики у них гарнизон стоял, и они оттуда и приехали в наше Заболотье. Крупных боев здесь не было. У нас везде стояли партизанские посты. И как только каратели приближались к деревне, нас предупреждали, и мы в лес уходили. Однажды, когда сжигали деревню, в одном из домов осталась больная женщина, которая не смогла самостоятельно уйти в лес. Я не знаю, как так получилось, что ей не смогли помочь выбраться. Так она и сгорела, бедная, живьем в своем доме. А мы в болоте сидели и видели, как дома наши горели. Я еще на елку залез и сверху на пожар смотрел. Пламя и дым, казалось, до неба были. Восстановить жилье было сложно. Некоторые землянки строили, так немцы потом и эти землянки взрывали. Осенью, когда в погреба засыпали картофель, немцы гранаты туда стали бросать, а еще и в колодцы, чтобы воды мы не смогли взять”.

Из воспоминаний Регины Степановны Минич (1928 года рождения, жительницы деревни):

3-zabolote-4 “Дети в нашей семье, а их девять было, рано сиротами остались. Во время войны наши родители умерли. До настоящего времени только дожили я и младшая сестра. Войну не забуду никогда, столько горя она нам принесла, что и передать невозможно. Мама моя Анна, родом из деревни Студенка, а замуж вышла в деревню Заболотье. Тут мы все и родились. Немцы стали приближаться к деревне, а мы в лес побежали. Я помню, как автоматные очереди трещали, но я за всеми бежала и не могла понять по ком стреляют. В лесу целую неделю сидели. Нас, сирот, жалели односельчане, конечно. Пытались посадить поближе к огню или туда, где теплее было и картошечку в руки давали (плачет). Коров деревенских, я помню, тоже в лес загнали. Мы на болотном островке прятались тогда от немцев, туда им сложнее добраться было. Мы там коров и доили, так хоть молочко было. Вместе с нами и партизаны были. А тех людей, кто убежать не успел, погнали в местечко Смолевичи на высылку в Германию. Одна из моих старших сестер прибежала из Смолевич и передала мне, чтобы я к ним шла, в местечко.  Я уже согласилась идти. Дошли мы до деревни Студенка, а тут навстречу люди идут обратно. Я не знаю, почему их отпустили по домам. Так я со своими и встретилась. Нашу корову на том болоте зарезали, партизанам еда была нужна. Правда потом начальник партизанского отряда Дрючков отдал нам другую корову, которую пригнали откуда-то. Она нас до конца войны кормила. Когда вернулись с выселок  домой, то в хате очень холодно было. Через дорогу от нашего дома жила папина двоюродная сестра. Я ей дом подметала и убирала в нем. Приехали полицаи однажды. А в доме под полом выкапывали погреб и в нем прятали зерно. Полицейские стали шомполами приподнимать крышку этого погреба, увидели это зерно и стали его забирать. Мой старший брат, когда пришел из Смолевич, уснул на печке. Он в кожушке был, подвязанный ремешком. Полицаи и немцы его за партизана приняли и такой шум подняли. Стащили его с печи и за нашим сараем расстреляли. Мы, дети, сами его похоронить не могли. Люди гроб сбили и похоронили на местном кладбище (плачет).

Немцы сжигали нашу деревню два раза. Мы из леса все видели. Дома наши сжигали полностью. Один раз начинали поджигать с одного конца деревни. А ветер был сильный, и огонь быстро разгорался. А у нас и школа была, и клуб,  и церковь до войны стояла красивая на кладбище. Все сожгли. А в Кленнике, помню,  церковь была, так ее в шестидесятые годы разобрать приказали. А на ферме котельная была, и туда церковные эти бревна привезли. А нас бригадирка посылала пилить эти бревна, а они такие крепкие были и смолистые.  Вы представляете, что это значит для верующего человека? Хотите верьте, а хотите нет, но вскорости все, кто участие принимал в разрушении храма умерли. Это ведь грех великий. Представьте, как с этим жить? Многие из нашей деревни с этой проклятой войны не вернулись. Беда ни один дом не обошла стороной. И из памяти это не стереть никогда..”

Да, в нашей жизни меняется многое: государства, границы, люди…..Не меняется только память, и живет она до тех пор, пока живы те, кто видел все собственными глазами и те, кто хочет, чтобы она жила. Проезжая по деревне, я обратила внимание, что  каждый дом, исключая современные дачные застройки, отмечен красной звездой. Такие звезды еще в школе, на уроках труда, я сама вырезала и красила в красный цвет. А потом мы, пионеры, прибивали их к тому дому, в котором кто-то из членов семьи воевал. Получается, что воевала вся деревня Заболотье. И не сломалась, выстояла. Победителями в родную деревню пришли Илья Архипович Боровик, Иван Петрович Дигилевич, Семен Евсеевич Лыськов, Александр Никитович Минич, Виктор Николаевич Минич, Александр Викентьевич Мурашко, Виктор Викентьевич Мурашко, Михаил Михайлович Сушкевич, Иван Иванович Фомин, Виктор Александрович Шманай, Станислав Александрович Шманай…

Прошло почти семьдесят мирных лет. Деревня Заболотье давно возродилась из пепла, зазвучали свадебные песни, детские голоса…. Правда на сегодняшний день здесь стоят, в основном, дачные дома. Население небольшое, пятьдесят пять жителей. Из них пять детей в возрасте до восемнадцати лет и двадцать восемь человек пенсионного возраста. Но главное – деревня продолжает жить!

Наталья ЧАСОВИТИНА.

4-zamline-1Деревня в Жодинском сельсовете, в13 кмот железнодорожной станции Жодино на линии Минск – Орша. В письменных источниках известна с начала XX века. В 1909 году урочище в Смолевичской волости Борисовского уезда, где насчитывалось три двора и двадцать шесть жителей. Согласно переписи 1917 года, хутор, в котором было шесть хозяйств и сорок семь жителей. С 1926 года это был застенок, а с 1940 года – деревня, в которой проживало девяносто девять жителей в двадцати двух хозяйствах. До Великой Отечественной Замлынье входило в состав колхоза «Луч Советов». Расширилось за счет хуторов, которые свозили сюда во время проведения коллективизации. Благодаря этому, увеличивалось и население. Особенно много было ребятишек, ведь практически все семьи были многодетные.

Из воспоминаний Любови Ивановны Бутор (Курсевич) (1932 года рождения, жительницы деревни):

4-amline-2«Я родилась на хуторе, который до войны находился почти на том месте, где сейчас стоит новый молочно-товарный комплекс «Рассошное». Там еще один хуторок был, рядом с нами.  Так вот наших соседей раскулачили и выслали в Сибирь. У моих родителей семь деток было. Мама, Анна Александровна, в местном колхозе работала. Папа, Иван Бонифатович, умер, в тридцать седьмом году, когда мне исполнилось пять лет. В колхозе техники не было, а тут трактор пригнали. Папе сказали дежурить, чтобы его не украли. А холодно очень было, и папа подхватил двухстороннее воспаление легких. Какие в то время доктора были? Через два дня его не стало. В этом же году от коклюша умерли мои сестрички, которым было пять и семь лет. А потом младший трехлетний братик Гена умер от воспаления легких. Мама с утра до ночи плакала, ведь за три месяца похоронила троих деток и мужа. Моя сестра Оля была старше на шесть лет за  меня. Я помню, как она говорила: «Мамка, не плачь. Я буду помогать тебе дрова возить, только не плачь». А однажды Оля  пасла корову и быка около леса. Ее укусила змея. Животные пришли домой, а Оля нет. Мама побежала сестричку искать, и нашла с распухшей ногой. Отвезли на поезде ее в Минск, там Оля и умерла. Не было возможности привезти на родину и похоронить, вот и похоронили в Минске, а где, я даже не знаю. В нашем колхозе был очень хороший председатель. Пошел нам навстречу, дал людей и нам бесплатно перевезли дом с хутора в Замлынье. Вот так мы и войну встретили (плачет). Старшая сестра замуж вышла и уехала в другую деревню. Рядом с мамой остались я и брат Костя с тридцатого года рождения.

Одно время по нашим хатам квартировали партизаны. В нашем доме семь человек находилось, они ходили в Жодино на боевые задания. Подрывали железную дорогу, кажется.  Мама им еду готовила. Однажды из Жодино партизаны привели корову. А  меня и Костю отвез на болото сосед. Болото находилось там, где сейчас идут разработки. Там когда-то речка была, так вот на другой берег нас и переправили. Вместе со своими детьми сосед посадил меня с братом под корни вывернутой елки, обложив какими-то ветками. Я помню, что мы там не одни находились, были и другие семьи и дети. Сосед вернулся в Замлынье, его попросили партизаны помочь зарезать корову, а мама должны была приготовить им еду. И только животному разрезали живот, как в деревню со стороны Острова немцы нагрянули на танках. Все стали убегать в лес. Появился и сосед с окровавленными руками, которые даже вытереть не успел. Мы даже подумали, что его ранило. А потом появилась мама, вся мокрая по пояс, ведь пришлось реку переходить. Фашисты сначала стреляли по деревне, а позже и подожгли. Тогда девочка, по фамилии Прашко, погибла, а она моя ровесница была. Еще одна дивчина, которая в партизанах была, стала убегать, а ее на окраине деревни, около сосны убили тоже. Да погибли и другие люди, многим досталось тогда. У нас в начале деревни жил мужчина, Эдик его звали. Люди, которые сидели в лесу попросили его залезть на высокую березу, чтобы посмотреть на то, что происходит в Замлынье. Он залез и говорит: «Вся деревня горит, все дома». (плачет) Вечером мы пошли на пепелище посмотреть, что там осталось. А что там смотреть? Одни печные комины. На заборах, которые смогли уцелеть, куры черные сидели, да петухи. А немцы, видимо, знали, что люди будут в деревню возвращаться, так еще начали стрелять из ПТР. Я точно не помню уже дату, когда это было, только помню, что осенью, кажется.

Чуть позже мама выкопала нам маленькую земляночку. Как раз на этом самом месте, где мы с вами сейчас сидим. В землянке сложили небольшую печку и проделали малюсенькое окошечко, чтобы свет пробивался. Как-то налетели «рамы», мы так немецкие самолеты называли, и стали нас бомбить. Некоторые землянки разрушили. Мама схватила меня за руку, вытащила на улицу и сказала, чтобы я бежала в кусты и там ее ждала. Костик спрятался под печку, и маме пришлось за ним вернуться. Я осталась одна. Вдруг услышала в кустах чей-то разговор, да и пошла на этот голос. Думала, что это деревенские, а там немцы. Один из них взял меня за воротник и стал кричать: «Альт! Альт!» Потом потащил к лесу. Немного прошли и схватили еще дедушку Жакевича  из Замлынья, а за ним и молодого партизана. Мне страшно было, не передать словами. Немного успокаивало то, что я деда этого знала и все время к нему прижималась. Нас троих вывели на окраину деревни к перекрестку и поставили на колени. Мама ко мне подойти не смогла, ведь с ней еще и Костик находился рядом. Тот молоденький партизан стоял на коленках на другой стороне дороги, напротив нас. Я хорошо запомнила его рыжеватые волосы. Били его очень сильно прямо у нас на глазах. Все пытались узнать, где находятся остальные партизаны. Он ничего не сказал. А это весна была, половодье началось. На мне из обуви - резиновые галоши, подвязанные веревочкой. Замерзла я и намокла очень, всю трясло от холода. Запомнила, как нас потом повели по полю, где озимая рожь начинала всходить. В начале деревни Рассошное кто-то успел новый дом срубить. Так немцы из забора доски повыбивали и разожгли костер, чтобы согреться. Нас подвели к тому костру. Правда, один немец дал мне маленький кусочек хлеба с маргарином и закричал, чтобы я бежала домой. Я забежала на пригорок в Замлынье и услышала чей-то стон. Зашла во двор и увидела, что лицом вниз лежит какой-то партизан. Командир, наверное, как мне показалось. На нем хромовые сапоги были. Я стала над ним и смотрю, а мама моя это увидела и кричит: «Люба, быстрее сюда беги!» Оказывается, со стороны Рассошное шли немецкие танки. Я успела добежать до мамы и заскочить в нашу землянку. Своих кур, а их две уцелело, и петуха мы прятали, закапывая в ямку. Так вот через окошко землянки увидели, что один фриц схватил петуха, который выскочил на улицу, забрал его и ушел. А партизана того расстреляли. Местные жители похоронили его на перекрестке перед деревне Остров. Там еще крест потом поставили. А после войны приехали чужие люди, останки забрали и увезли куда-то.

После войны брат Костя, которому тогда было только шестнадцать лет, практически сам сложил нам дом на том же месте, где когда-то он стоял. Я до сих пор в нем живу, только пристройки новые появились. Мама до самой своей смерти, а умерла она в 1961 году, жила вместе со мной. Настрадалась за жизнь, бедная. Да что мы все видели? Не знаю, как пережить войну смогли, даже не верится, что это все было со мной».

Из воспоминаний Анны Степановны Кременевской (1926 года рождения, жительницы деревни):

4-zamline-3«Я родилась в соседней деревне Остров. Родители работали в колхозе «Луч Советов». В нашей семье было три мальчика и две девочки, а я самая младшая. Моя мама два раза замуж выходила. Трое старших деток – от первого брака, а я и еще один брат – от второго. Вот когда она во второй раз замуж вышла, то переехала с семьей жить в Замлынье. И было это еще до войны. В школу я ходила в деревню Остров, успела закончить семь классов. В школе научилась играть на балалайке. Да и после войны на ней играла, даже на праздниках деревенских. А соседка Клава – на гармошке.

Как-то в Замлынье приехали партизаны, их было очень много. А на следующий день я погнала в поле коров. Пасла их  недалеко от деревни. Села на пригорке на траву и стала играть на балалайке. Вдруг вижу, со стороны Острова к нам едут два танка. Сначала я подумала, что они советские, ведь знала, что партизаны в деревне были.  Но когда танки приблизились, то увидела немецкие кресты. А они подъехали к повороту на деревню и сразу начали стрелять. В деревне все стали разбегаться кто куда. Испугалась я очень, перестала играть, бросила коров и побежала в кусты к речке, держа в руке свою балалаечку. А туда все замлынцы бегут! Во время того обстрела погибло много людей, в том числе и партизан. Девочка деревенская погибла, было много раненых. Олю Синякову ранило в ногу. Кто-то рассказал немцам о партизанах, поэтому они так неожиданно и появились. А потом, когда фашисты увидели, что все люди спрятались, они решили сжечь деревню. Пришли уже с факелами и стали поджигать дома. У нас были спрятаны бочки с салом, а жили мы около самого леса. Папа успел эти бочки выкатить и перепрятать. А возле дома стоял «азярод» (бел.) и жито на нем было не обмолочено еще. Почему-то немцы его не подожгли. Так вот дом сгорел, а зерно осталось. Так нам хоть какая-то еда досталась. Я не могу точно сейчас сказать, когда Замлынье сожгли. Но не в начале войны точно. Тогда сожгли еще Рассошное и Остров.  А еще немцы забирали молодежь и работоспособных людей и угоняли в Германию. Я тоже попала туда. Мне лет семнадцать было, наверное.  Больше года находилась в лагере для военнопленных в городе Гамбурге. Нас гоняли на работу на заводы. Пробыла там до конца войны, пока нас не освободили американцы. Правда, это освобождение мне чуть жизни не стоило. Дело в том, что  бараки, в которых мы находились, были предназначены для немецких летчиков. Вокруг того лагеря - ограждение.  А  летчиков оттуда увели и поселили нас. Американцы этого не знали и стали с самолетов бомбить лагерь. Очень много людей тогда погибло. Все разбегались в разные стороны. Я с двоюродной сестрой, держась за руки, побежали по улице Гамбурга. Здания рушились, и одно из них накрыло нас. Меня откопала подруга, только голова моя из развалин торчала, а я сознание потеряла. Вытащили меня из этих развалин, а у меня ранение в колено, как оказалось. В Гамбурге было очень много каналов. Так вот меня положили на берегу одного из них. А немецкие врачи стали собирать раненых жителей города, вот и я случайно попала в немецкую городскую больницу. Мне там операцию сделали. А через несколько дней  один врач сказал, что я должна уйти, так как он обязан заявить о том, что в больнице находится русская пленная. Так что вот так я жива осталась, а позже и домой добралась. А колено мое до сих пор дает о себе знать, всю жизнь с ним промучилась.

Мой самый старший брат Иван погиб в партизанах. Еще один брат Александр тоже партизанил в отряде «Смерть фашизму». Был ранен в позвоночник, и его на самолете отправили в Москву. Мы долго не знали жив ли он вообще. Правда, в Москве его на ноги поставили. Вот так и жили, восстанавливали дома кто как мог. Тяжело теперь вспоминать это».

В марте 1943 года в результате фашистской карательной операции «Манылы» в деревне было расстреляно восемнадцать жителей.

После беседы с Анной Степановной, ее дочь, Тамара Викторовна, с радостью и гордостью принесла мамины медали - медаль материнства II степени (пятеро детей), медаль «Ветеран труда» и несколько юбилейных медалей в честь освобождения Беларуси от немецко-фашистских захватчиков. На мой взгляд очень не хватало одной – «За мужество и героизм», которой можно было наградить не только Анну Степановну, Любовь Ивановну, но и всех тех, кто пережил ту войну, кто прошел через все круги ее ада. Всех тех, кто не сломался, кто смог противостоять всем жизненным преградам, восстанавливать разрушенную страну, вырастить и воспитать детей, внуков. Тех, кому мы должны сказать спасибо, и у кого должны попросить прощения за то, что, может быть, слишком мало дарим им заботы и внимания.

Наталья ЧАСОВИТИНА.
На снимках: Любовь Ивановна Бутор; Анна Степановна Кременевская.

5-krivayaДеревня находилась в Юрьевском  сельсовете. Данные о ней не сохранились. Согласно имеющимся сведениям, в начале сороковых голов прошлого столетия в ней было восемнадцать домов, в которых проживало тридцать семь человек. В годы войны, когда деревню сожгли каратели, многие жители погибли. Некоторые уцелевшие и выжившие  краснополянцы сменили место жительства или уехали жить к родственникам. Поэтому свидетелей, живших в этой деревне во время ее уничтожения, нам найти не удалось. К счастью, сохранились архивные документы, они и помогут восстановить некоторые эпизоды тех страшных дней.

Из протокола допроса от 22 июня 1961 года уроженки и жительницы деревни Алешники  Логойского района  Юзефы Иосифовны Брилевской (Воронько), 1910 года рождения, беспартийной, неграмотной, рабочей совхоза им.Ленина:

«Об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний и за отказ от дачи показаний по ст.ст. 177 и 178 УК БССР предупреждена.

 - В период Отечественной войны я временно проживала на оккупированной немцами территории в деревне Кривая Поляна Смолевичского района, где занималась сельским хозяйством. После сожжения этой деревни немецким карательным отрядом, я проживала в землянке недалеко от места, где располагалась до сожжения деревня Кривая Поляна.

 - При каких обстоятельствах была сожжена деревня?

 - Примерно в конце марта или начале апреля 1943 года мне, как и другим жителям нашей деревни Кривая Поляна, от партизан стало известно, что в нашем направлении движется карательный отряд. Так как наши односельчане оказывали партизанам помощь, а в нашей деревне проживали партизанские семьи, то, боясь мести карателей, наши односельчане начали разбегаться в соседние деревни, а многие скрылись в лес. Я с тремя сыновьями в возрасте десяти, пяти и полутора лет, скрылась в лес, где мы находились несколько дней. Помню, как говорили партизаны, что карательный отряд сжег деревню Хотеново и уничтожил мирных жителей. Где-то на следующий день после сожжения деревни Хотеново (ее сожгли 8 апреля 1943 года) я, находясь в лесу, видела над деревней Кривая Поляна дым, но что конкретно там происходило, из-за леса не было видно. Через два-три дня после сожжения деревни Кривая Поляна я с тремя детьми и еще человек 20-30 (в основном дети и женщины) были обнаружены карателями в лесу и доставлены в деревню Сухой Остров Смолевичского района. Помню, как еще до нашего обнаружения, над лесом летал немецкий самолет, в лесу на протяжении всех этих дней слышалась стрельба, а затем каратели несколькими цепями стали прочесывать лес и часов в пять дня обнаружили нас. Когда нас пригнали в деревню Сухой Остров, она тоже уже горела.

Мне было известно, что в день сожжения Кривой Поляны карателями было уничтожено несколько семей. Труп моего отца, Иосифа Воронько, и обгорелые останки матери, сестры и ее мужа, а также троих детей, я лично обнаружила на пепелище деревни Кривая Поляна. Помню, что на трупе моего папы было много переломов костей, руки были вывернуты, но огнестрельных ран не было. Я сделала вывод, что его не расстреляли, а зверски замучили каратели. Больше мне ничего не известно. Дополнений не имею, протокол мне прочитан, записан верно».

Из протокола допроса от 30 марта 1961 года уроженца деревни Кривая Поляна Смолевичского района Петра Павловича Рабецкого, 1935 года рождения, беспартийного, образование 6 классов, проживающего в деревне Сутоки, колхозника:

«Об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний и за отказ от дачи показаний по ст.ст. 134 и 136 УК БССР предупрежден.

- В период Отечественной войны я проживал в деревне Кривая Поляна, а после сожжения деревни и уничтожения в ней мирных жителей, я проживал у родственников в землянки на месте этой деревни.

 - Что знаете об уничтожении деревни Кривая Поляна?

 - Было это 9 апреля 1943 года. Я тогда был подростком, но обстоятельства сожжения деревни и расстрела моих родных я хорошо помню, так как был очевидцем этого злодеяния, и мне случайно удалось спастись. Помню за день до этого среди жителей нашей деревни пошли разговоры, что карателями сожжено было Хотеново, что находилось в шести километрах от нашей деревни. В тот день со стороны Хотеново был виден столб дыма, поэтому жители Кривой Поляны решили убежать из деревни, так как у нас проживали партизанские семьи. Многие односельчане, в том числе и семьи партизан, скрылись в лесу, а некоторые выехали в соседние деревни. Я с родными уехал в деревню Антополье. Помню, что после того, как мы переночевали, местные жители стали просить нас выехать оттуда. Мы не хотели, но они боялись, что их сожгут за укрывательство. Я помню, как один подросток, Михаил Наумович, родные которого также находились в Антополье, поехал верхом на лошади узнать, есть ли каратели в деревне Кривая Поляна. Возвратившись утром, он сказал, что там никого нет, поэтому мы с родными и семьей Наумовичей поехали на  повозках в нашу деревню.

Подъехав утром 9 апреля к лесу, недалеко от Кривой Поляны, я увидел, как из леса вышло примерно 4-5 карателей в маскировочных плащ-палатках зеленоватого цвета, вооруженные автоматами и винтовками. Нам они сказали, что расстреливать нас не будут и мы должны вернуться домой. Затем каратели ушли в лес. Когда мы находились уже в своем доме, через окно я увидел, что по деревне ходят солдаты в немецкой форме: шинели зеленого цвета, сапоги и пилотки с касками. Они ходили по огородам и искали, спрятанные в ямах вещи и продукты. Несколько немцев было и в черной одежде. К нам в дом зашли два фашиста и сказали, чтобы им дали куриных яиц, а один сказал моей матери: «Матка, капут» и показал жестом, что нас будут расстреливать.  У отца спрашивали, где спрятались остальные жители, но он ответил, что не знает. Вскоре я увидел, что горит дом Шабана на противоположном конце деревни. Это увидела и моя мать, стала плакать. Тогда мы решили бежать. Отец взял на руки трехлетнюю дочь Шуру, мою сестру, а мать двухлетнюю Надю и выбежали на улицу. Я с братьями Николаем (11 лет) и Владимиром (6 лет) выбежали за ними. Как только все направились в сторону леса, я услышал, как кто-то на русском крикнул: «Стой». Затем один каратель подошел к нам и потребовал вернуться назад. Отец стал сопротивляться, так как понимал, что там нас могут сжечь живьем. Тогда немец выстрелил в папу, и тот упал, уронив Шурку. Я с братом бросился бежать за дом. Забежав за него, я быстро подполз под сруб, находившийся рядом с домом, и спрятался в снопах соломы, стоявших в этом срубе. Перед этим я увидел, как Николай, перепрыгнув через забор, спрятался около забора соседнего огорода. Находясь в снопах, я услышал около дома и в деревне беспорядочную стрельбу, слышал, как стал стонать брат Николай. Что потом происходило в деревне, я не видел. Потом я догадался, что горит наш дом, а вскоре загорелась и солома в срубе. Оставаться на том месте было невозможно, я выполз из-под сруба и убежал в кустарник, недалеко от деревни. Когда я туда убегал, карателей не видел. Примерно к середине дня деревня уже догорала. К концу  дня я увидел из кустов, как к деревне подъехали на обозе каратели и начали грузить на телеги продукты, обнаруженные ими в ямах. Видел, как около деревни убивали скот (свиней, овец), пришедших к месту бывшей деревни.  Когда каратели уехали, я подошел на пепелище деревни и увидел недалеко от нашего дома обгорелые останки моих родных: отца, матери, двух братьев и двух сестер. На месте у забора, где прятался брат Николай, была лужа крови и лежала его фуражка. А его труп я нашел примерно в метре от дома, недалеко от бывшего окна. Я тогда подумал, что его убитого или раненого бросили в огонь, так как труп был сильно обгорелым. Недалеко от дома Наумовича лежали трупы Петра Наумовича, его жены и четырех детей, в том числе Михаила. На пепелищах дома и сарая Шабана были видны обгоревшие останки трупа Павла Шабана, его жены и ребенка, а также слепой старушки Ляхович. В одном из домов тогда сгорела и старушка Метельская. Вся деревня, шестнадцать домов и надворные постройки, были сожжены дотла. Останки погибших односельчан захоронены на кладбище деревни Сутоки. Дополнений не имею, протокол мне прочитан, записано верно».

Посещая деревню Сутоки, мы попытались узнать и найти на местном кладбище захоронения жителей сожженной деревни Кривая Поляна, но безрезультатно. Самим найти их было невозможно, а свидетелей, которые указали бы нам это место уже не осталось. Просто молча постояли… Но жители Суток рассказали, что на месте Кривой Поляны теперь стоит дачный поселок и указали на него. В пятидесятые и шестидесятые годы Кривая Поляна еще существовала, как деревня. Но уже давно, как нам пояснили в сельском совете, такого отдельного населенного пункта не существует. Проехать пришлось немного по широкой дороге, окруженной кустарниками и полем. Не знаю, был ли до войны там такой холмистый рельеф, но огромные поляны, которые простирались рядом с застройками, действительно были неровные и, можно сказать, кривые. Может быть, оттого и название такое было у этой деревушки, сложно теперь узнать. Война убила Кривую Поляну, но будет жить наша память, я в это верю.

Наталья ЧАСОВИТИНА.
На снимке: место, где находилась довоенная деревушка Кривая Поляна.
Фото автора.

6-malie-1Деревня некогда находилась в Прилепском сельсовете, в16 кмот железнодорожной станции Смолевичи по линии Минск – Орша, в одном километре от реки Уша. Рядом с Малыми Калодезями располагался населенный пункт Большие Калодези и помещичье имение Тадулино, которое известно с начала двадцатого века в Острошицко - Городецкой волости. После Октябрьской революции на базе имения создали сельскохозяйственную коммуну «Авангард», где работали и жители деревни Малые Калодези. В тридцатые годы помещика репрессировали, а имение перешло в руки государства. В 1977 году Малые Калодези вместе с Большими и хутором Тадулино были объединены. И те старые названия деревень остались только в архивных документах и свидетельствах о рождении тех, для кого Калодези навсегда будут малой родиной, как бы не изменялись ее названия. А еще жителей будет объединять одна общая история и страшные события 23 марта 1943 года. Тогда проводилась немецкая карательная операция «Дирлевангер» против партизан и мирного населения в Смолевичском и Логойском районах, силами особого батальона СС под командованием оберштурмбанфюрера СС Дирлевангера с командой СД пол руководством гауптштурмфюрера СС Вильке и командой радиосвязи «Пайгот». В те дни каратели оставляли за собой полыхающее зарево над нашими селами, сотни убитых мирных жителей.

Из воспоминаний Зинаиды Николаевны Нехайчик (1937 года рождения, жительницы деревни Тадулино):

 6-malie-2«Я родилась в деревне Малые Калодези. У родителей одна была. Папа Николай Михайлович работал помощником директора коммуны «Авангард» Мамонова. Моя мама Татьяна Михайловна в девичестве носила фамилию Местовская, вы потом поймете, почему я на этом заостряю внимание. Работала она до войны на ферме около Ковалевщины. Ее братья Фэлюсь и Антось, с приходом немцев, ушли в партизаны. Деревня наша довольно большая была, правда, местность здесь холмистая такая, поэтому хаты в разных местах стояли. И на возвышенности, и в низинке.

Папина сестра Вера Михайловна Нехайчик работала в Прилепской школе учительницей. А у нас на квартире жили местные учителя: Татьяна Иосифовна Дервоед и Анна Федоровна Семашко. В тот день, когда каратели пришли, папа работал в коммуне. Это было на второй день после праздника Сороки (Жаворонки), а именно – 23 марта  1943 года. Мама пришла с работы и говорит: «Не пойму я ничего. На гравейке и горке около озера со стороны Ковалевщины немцы показались с автоматами. Чего это они хотят от нас?» А дома находились я и бабушка Анна Потаповна Нехайчик, папина мама, которая жила с нами.  Все вышли на веранду и через окно увидели, что каратели окружают деревню. Малые Калодези они быстро оцепили, поставили пулеметы, технику. Ходили слухи до этого, что будут бить партизанские семьи. У нас был под домом длинный подкоп, который начинался с коморки, как мы называли «варыўні», где хранились овощи, и выходил он на огород. Длиной был метров шесть. Там почему-то несколько раз прятались мой папа и сосед Иван Константинович Бука. Может быть, боялись, что их заберут из-за родственников-партизан, не знаю. Папа сам давал партизанам и нашего жеребца Жука. Меня в подкоп сажали иногда, когда угроза надвигалась, а я все время ревела и упиралась, ведь там темно и холодно было. Но из этого подкопа можно было выкарабкаться и убежать. А куда убегать в этот раз, если каратели всю деревню уже оцепили? Немец в хату зашел, мама взяла меня на руки, а он приказал, всем нам троим, идти к дому Сергеевых. Я точно фамилию не могу вспомнить, но, кажется такая. А потом погнали всех еще дальше по деревне. Там людей уже много было. Где-то в том районе жил Андрей Ипатьев, мне припоминается такая фамилия. Вот там односельчан жгли в хате. А часть населения сожгли в нашем доме. Я, мама и бабуля тоже сначала были среди этих людей. Каратели силой заталкивали нас в хату, толкали в спину какими-то досками. А народу было столько, что все войти не могли. Я кричала на руках у мамы, а в доме темно было почему-то, может, от количества людей окон не было видно и света. Нас с мамкой спасла папина сестра Вера. У нее в Косино был знакомый комендант в немецком гарнизоне. И вот он узнал, что будут сжигать Малые Калодези и людей, и подумал, что здесь может быть и Вера находится. Пришел ее спасти. Я вдруг услышала в этой давке крик мужчины: «Татьяна Михайловна, где вы!?» И в самый последний момент немцы успели выпустить маму и меня, а бабушка Аня уже старенькая была, семьдесят два года, и не смогла из толпы выбраться. Тем более, что ее затолкали в дом одну из первых. Меня взял на руки этот мужчина и понес, а мама рядом пошла. Посадил он нас в машину, а сам вернулся. Хотел бабушку спасти, но не успел – дом уже подожгли. Потом многих жителей посадили в большую машину и увезли, так мы с мамой попали в Логойскую немецкую тюрьму. Туда привозили и мужчин, и женщин. В ней было очень холодно и сыро, а я босиком, почти без одежды. Помню большое окно, через которое я видела полицая, охранявшего нас. Не могу сказать, сколько дней мы просидели, но мама говорила, что не одну неделю точно. Каждое утро из камеры кого-то уводили, а назад этот человек не возвращался. Говорили, что после допроса их вешали, не знаю. Осталось в итоге нас четверо: мама, я, женщина Саша и еще одна с Косино. А всем очень хотелось пить, просили немцев из лужицы в пустую консервную баночку воды набрать. А они в ответ только дуло автомата всовывали в окно. Я совсем ослабла, говорить не могла. Мама думала, что я умру уже. Но какой-то караульный немец все же пожалел меня. Сначала подбросил в камеру немного соломы, чтобы мама меня положила, а она сама сидела на голом цементе, и потом просунул через решеточку гороховый суп в банке и куски хлеба. Мама рассказывала, что он зашел в камеру к нам, погладил по голове, показал сначала на себя, а затем оттопырил три пальца и сказал: «Драй киндер». Потом он ушел, а я со временем стала немного приходить в себя. Одна мамина знакомая Нина Филипович из Знаменки была у немцев переводчицей. Вот она нам и помогла, и нас отпустили после проверки документов. И полторы недели мы еще жили в Логойске в семье Храповицких. А кто они были, я не знаю. Вернулись мы потом на выжженную землю, почти все хаты сожгли. Пошли мы жить в Ковалевщину. А в тех двух домах сгорели более пятидесяти человек. Сначала останки людей захоронили на местах сожжения, а намного позже их перенесли в одну общую могилу, где теперь памятник стоит. Отстраивал свою хату каждый кто как мог. После отступления немцев папу забрали на фронт, где он и погиб. А мама умерла в 2005 году.»

Из воспоминаний Семена Григорьевича Хвастовича (1934 года рождения, жителя деревни Тадулино):

6-malie-3 «Моя родная деревня называется Малые Калодези. Ой, и красивая она была до войны! Вроде двадцать девять домов стояло. Но какая у нас природа! Это озеро и тогда было, а там дальше еще одно есть. Перед войной речушка Деряженка протекала, маленькая, как переступить. Я знаю, что в тридцать втором году здесь работали люди с Украины, возили на телегах песок и насыпали дамбы. Так получились два озера. В школу дети бегали в Большие Калодези. Она до сих пор стоит, правда это уже не школа, да внутри переделана уже. Но на фундаменте был, я помню, выбит год ее основания – 1929-й. Четыре класса были. А на том месте, где сейчас фермы перед Тадулино находятся, раньше находилась помещичья усадьба. Вот и вся деревня. В моей семье росло двое детей: я и моя сестра. В соседней деревне Ковалевщина тогда сформировался колхоз «Красный Октябрь», если я не ошибаюсь. Мама Арина Антоновна работала на полевых, а папа Григорий Лукъянович был заведующий фермой. Из нашего села только жильцы из трех хат в тот колхоз ездили: Микола Хвастович – кладовщик, Юльян Семенович Хвастович – бригадир и из нашей семьи.

Когда война началась, мы, малышня, многого еще не понимали. Бегали босиком за немецкими машинами. Фрицы задабривали нас, шоколадки давали, конфеты. За нашей деревней Козырицкий лес стоит, а в нем окопов столько было, что не передать. Еще в начале войны  там держали наших пленных солдат. А где-то осенью сорок первого в лесах появились партизаны. Многие мужчины из деревни к ним присоединились, да и так люди помогали, кто как мог.

В доме, где я сейчас живу, в войну жил мой дед Лукъян Игнатович  Хвастович, а мои родители жили чуть выше под горку. У деда во дворе было сооружение, похожее на качели. Вешали на веревках ванночки, «ночевками» их называли, или просто доски. Садились на них и качались. А 22 марта праздник Сороки был.  Вот на следующий день, двадцать третьего, я с сестрой пошли кататься на эти качели. Тут мама прибегает и кричит: «Немцы деревню окружают!» А те были уже за озером вот на этой горе (показывает). Шли цепочкой с автоматами. Папа сказал, что если будут стрелять, нам нужно на землю ложиться и ползти в сторону коммуны, к имению. Вот такими короткими перебежками, ползком и добрались до панского сада: я, папа и сестричка моя. А мама вспомнила, что у наших соседей Синкевич пятеро деток и мать одна с ними, а муж на фронте воевал.  Мама и осталась, чтобы им помочь. Но соседка отказалась уходить на свою беду. В то время уже довольно тепло было, босиком ходили. Снег растаял. А на мне пальтишко было, перешитое из старой шинели. Довел папа нас с сетрой до ближайшего леса. А пить очень хотелось, да где воду в лесу возьмешь? Папа снял с меня шапку и свою тоже, пошел по лесу и нашел под старыми еловыми лапками не растаявший снег. Набрал в шапки и принес. Вот так мы и утолили жажду. А потом он посмотрел на меня и говорит: «А ну-ка, Сымон, покрутись». Я стал крутиться. Оказалось, что сзади моя шинелька была вся иссечена автоматными пулями, просто в лохмотья превратилась. Как меня не прибило,  не знаю, а я даже не заметил. Трое суток в лесу посидели голодные, и пошли к родственникам в Ковалевщину. Скитались от хаты до хаты по родне.

6-malie-4А в Малых Калодезях двадцать третьего марта немцы стали сгонять людей в конец улицы, в низинку. Кто отказывался идти, стреляли на месте, поэтому сельчане сильно не сопротивлялись.  Очень много человек затолкали в дом Местовских и подожгли. А еще людей сожгли в другом доме, на том месте, где сейчас растет высокая и старая пихта. Ее посадили позже, в память о погибших. А мама моя, ей в то время сорок лет было,  просто чудом жива осталась. Прицепилась она к какому-то немецкому конвоиру, стала дергать за рукав и спрашивать: «Пан, что с нами будет?» Он выставлял палец вперед и отвечал: «Пух». Мама рассказывала, что немцев много подъехали на машине. Нарядные были, а на фуражках кокарды с изображением орла. Дали команду загонять людей в один дом. А народу много, стали заталкивать просто. Кто не смог вместиться, перегнали в другую хату. Стали толкать в дом и маму, а она проситься стала, говорила, что ей сорок лет, дети есть. Как она нам потом рассказывала, просто плакала и просилась, чтобы отпустили. Наверное, немец не такой жестокий, как остальные попался. Она смогла назад повернуть. А в это время дом уже начали соломой обкладывать, а потом подожгли. Мама стала маленькими шагами отходить от немцев в сторону дороги. Шла и плакала. А на центральную дорогу, между Малыми и Большими Калодезями, немцы весь деревенский скот согнали: лошадей, коров, свиней. Их охраняли полицейские из Косинского гарнизона. Она видела, что некоторых уцелевших людей из деревни стали сажать на машины и телеги и увозить в сторону Логойска. А скот собирались фрицы гнать в Косино. Мама не знала что делать, как убежать. Тогда она подошла к крайнему черному конику и начала поправлять ему збрую. Подошел немец и ударил ей в грудь так, что она упала, а сам повернулся и ушел. Вдруг кто-то дал команду гнать животных, и весь обоз тронулся через деревню Ковалевщина на Косино. Мама шла рядом с той лошадью, как погонщица. А в Ковалевщине незаметно смогла ускользнуть и вернуться обратно в Малые Калодези. А в деревне страх и боль. Семья наших соседей Синкевич, мать и четверо детей, сгорели. Отец этих деток с фронта в деревню так и не вернулся, я не знаю, жив он остался или погиб. Из моей семьи сгорели три человека: дед Лукъян Хвастович, его жена и сын Михаил. Мама видела их перед сожжением в доме Местовских. Говорила, что они сидели в уголочке, и бабушка стала уговаривать маму, чтобы она просилась у немцев ее отпустить из-за детей. Так и спаслась. Мама почти всех знала, кого в какой дом загоняли. На пепелище пришла, а в доме Местовских крыша рухнула. Обгоревших трупов много было, так она по фрагментам одежде своих узнавала. Собрала она в кошель косточки, занесла на кладбище и закопала. Кроме наших родственников, больше никто своих не забирал. Сначала останки людей никто не перехоранивал, они были прикопаны на тех местах, где и были сельчане сожжены. А потом, уже после войны, приехали солдаты, раскопали и перенесли их в одну могилу. Сейчас все останки сожженных жителей Малых Калодезей покоятся под одним памятником при въезде в деревню Тадулино.

В ноябре месяце сорок третьего немцы где-то на Палик, вроде это около Борисова, гнали партизан. И ехали фрицы через Ковалевщину на лошадях и машинах. Тащили пушки, пулеметы и другое оружие. И вот в деревне переночевать задумали. А я в свои девять лет уже довольно хорошо повозкой и лошадьми мог управлять. Вот я и подбежал к немецким лошадям, а они такие большие. И что хорошо запомнил, так это то, что у всех лошадей очень коротко хвосты были обсечены. И фрицы сами худые и длинные. Ко мне подошел один немец, стал что-то говорить на своем языке, а затем поднял и посадил верхом на коня. Потом достал камеру и стал фотографировать, а зачем, я не знаю. После этого  стащил меня с лошади за шиворот на землю и стал что-то руками, с растопыренными пятью пальцами показывать и объяснять на немецком языке. А недалеко находился стожок сена, около которого стояли вилы. Может он их имел в виду, я не понял. Только я как-то автоматически на своей руке кукиш скрутил. Немец мне как двинул, я и упал. А он очень близко от моей головы, прямо в землю автоматную очередь выпустил. От испуга у меня чуть сердце не остановилось. Я лежу на земле, а фриц вокруг меня ходит, что-то насвистывает и играет на губной гармошке. Потом поднял меня, то-то лепетал на своем, около моего носа пальцем махал, и вдруг стал мне слезы вытирать. Я стоял, и меня просто трясло от страха. А немец пошел к телеге, принес мне сверток с едой, засунул его под мое пальтишко и отдал свою губную гармошку. А потом отпустил. Я эту гармошку немецкую хранил долго у себя, а потом где-то в пятьдесят пятом или шестом у меня ее кто-то стащил. И вот я пришел домой с этой едой и гармошкой, мама дверь открыла, а потом веником-деркачем меня еще отходила. Вот такие у меня детские воспоминания.

У меня здесь по соседству живет Татьяна Иосифовна Дервоед. Вот она во время войны многим помогла. Хорошо говорила на немецком языке. Папу моего хотели угнать на работу в Германию. В этой низинке (показывает) в годы войны была молочная кухня. Вот к ней мужчин из села пригоняли для отправки. И вот Дервоед как-то смогла договориться, чтобы папу оставили.  

Я часто войну вспоминаю. Летом с соседкой сидим на скамеечке и разговариваем об этом. Вроде и ничего на селе не изменилось, дома новые построили, люди другие в них живут, но я помню лица тех моих односельчан и родных, которые погибли в войну».

Из воспоминаний Татьяны Иосифовны Дервоед (1921 года рождения, жительницы деревни Тадулино):

6-malie-5 «Я родилась в Оршанском районе Витебской области. Окончила семь классов, затем педучилище и была направлена в 1937 году на работу в Смолевичский район. Вот так и стала я учителем начальных классов Тадулинской школы, которая находилась в Больших Калодезях. Здание школы сохранилось и теперь.

Недалеко от деревни находилось имение помещика Гарниловича. У него была жена и дочь, с которой я немного дружила. Управляющим в имении был Щебет, его помощник -  Станислав Шорец, а Кривошеев - кладовщик. Помещик с семьей жил в доме, отдельно было жилье для кузнеца, а я снимала жилье у Кривошеева. В конце тридцатых годов, помещика раскулачили и репрессировали.  Тогда же многих объявляли кулаками и высылали. Жилья у меня своего не было, приходилось квартироваться в Малых Калодезях.  Первой моей хозяйкой была Анна Потаповна Нехайчик. В ее семье росли две дочки Зина и Вера и два сына. Очень порядочные и аккуратные люди. Вместе со мной комнату снимала директор школы Анна Федоровна Семашко, на три года старше меня и родом из Березино. Я еще в девках была. Вот в этом доме Нехайчиков я войну и встретила. Не скажу, что легко жилось первые два года, но самым страшным стал сорок третий год.  Учителя, работавшие в Прилепской школе, ушли за линию фронта. Осталась только одна учительница, ее ребенок и мать. Брат этой учительницы служил на Дальнем Востоке, обещал вернуться и всех забрать. А Аня Семашко была им невесткой. И вот эти люди жили в учительском доме, который находился рядом с Прилепской школой.

Как-то вечером мы сидели за столом и кушали, а в дом зашел командир партизанского отряда, который базировался недалеко. Он принес нам слова песни «Катюша». Посидели, поговорили, а потом мы с Аней стали проситься, чтобы он забрал нас с собой в отряд. Но командир ответил, что наша помощь партизанам нужна будет здесь, в Малых Калодезях. Короче, поговорили мы, и он ушел.  Аня захотела навестить своих родных в Прилепах. Было это где-то в десятых числах марта. Стала она уговаривать меня пойти с ней. Говорит: «Пойдем со мной. У моих родных коровка отелилась, молоко уже есть». Но я категорически отказывалась. Идти в Прилепы, когда кругом немцы, было очень опасно. А у нас в деревне проживали беженцы со Смоленска, и среди них, как нам сказали, была женщина, умеющая хорошо гадать на картах. Аня предложила сходить к ней и погадать. Я согласилась. И вот Анне первой стали делать расклад. Карты очень плохие выпадали, хотя та гадалка несколько раз их перекладывала. Она сказала Семашко, что ей предстоит дорога, но лучше по ней не идти, она черная, и все плохо закончится. А мне нагадала, что у меня все будет хорошо, и от длинной дороги я откажусь. И стали мы вместе с хозяйкой опять Анну отговаривать, просить, чтобы та не шла в Прилепы, даже плакали, за руки брали. Но она злилась, и даже слушать нас не хотела, надела пальто и ушла. Мы с Анной Потаповной провели ее до  того места, где сейчас автобусная остановка в Тадулино находится и Аня Семашко ушла. Где-то на третий день после ее ухода, я начала нервничать. Говорю хозяйке: «Что-то нашей Анны Федоровны долго нет. Нужно что-то делать. Понимаю, что идти за ней опасно, но как узнать, что с ней случилось?» И я, на свой страх и риск, решила сама идти в Прилепы к родственникам Семашко. Трудно забыть то, что я там увидела. От учительского дома осталось одно пепелище, хотя угольки еще тлели, и был жар. Рядом  бродили собаки, коты. Мне местная женщина показала скорченный и обгоревший труп моей Анны Федоровны. Еще рассказала, что когда в Прилепы пришли немцы, свекровь Анны и сестра мужа с ребенком бросились убегать в сторону школы. Но их убили выстрелами из автомата. Они лежали на дороге, я их сразу узнала. Сама Анна Федоровна, по словам той женщины, осталась дома. Там ее немец убил, а потом поджег дом. После этого каратели подожгли и здание школы. Мне пришлось вернуться домой в малые Калодези, чтобы найти повозку и мужчин, которые согласятся помочь перевезти трупы этой семьи и похоронить. Помощников я нашла. Тела пожилой женщины, ее дочки и ребеночка положили мы на телегу, а останки Анны Федоровны я собрала в корзинку. Привезли на кладбище деревни Ковалевщина. Были к этому времени подготовлены два гроба и выкопаны две ямы. Одежду не смогли надеть на Анну, просто подложили к ней. В первый гроб положили останки Анны и ее свекровь, а во второй – молодую  женщину с ребенком, и похоронили. Хозяйка наша дала обед по убиенным. Вот так я и осталась одна. Через несколько дней я перешла на квартиру к Лукъяну Хвастовичу. У меня был русско-немецкий словарик, по которому я самостоятельно стала изучать немецкий язык. Считала, что это мне может пригодиться в условиях оккупации, хотелось хотя бы знать самые необходимые слова. И вот как-то сидела я дома, как в комнату зашли немецкие жандарм и комендант. Комендант  увидел лежащий на моем столе словарь, посмотрел его, поздоровался со мной на немецком,  я ответила так же.  А потом стал меня нахваливать из-за того, что я изучаю их язык. После приказал всем выйти во двор дома. Мы, конечно, послушались, хотя не могли понять, что ему от нас нужно. Жандарм и комендант остался в доме и стали что-то обсуждать. Из разговора я немного поняла, что они решают, что делать с мужчинами нашей деревни. Поговорили, вышли из хаты и пошли со двора. Почти сразу мы увидели, что всех мужиков из Малых Калодезей стали сгонять на окраину деревни. А там ждала большая грузовая машина. Я есть собиралась, а тут и аппетит пропал. Вдруг прибегает соседка и кричит: «Танька, помоги! Поговори с немцами, чтобы моего Юрку отпустили». Я согласилась попробовать договориться. Пошла к тому коменданту и стала просить его об этом. Не знаю почему, но он согласился, и этого мужчину отпустили. Потом еще женщина подошла с такой же просьбой. Я боялась, конечно. Кто его знает, что этому коменданту вдруг в голову ударит. А может меня за это убил бы? Тем не менее, двух мужчин отпустил. Я не хотела там больше стоять и ушла. А тут по дороге догоняет меня Нина Гурецкая и тоже просит за своего Петю. Мне страшно было возвращаться, но пришлось. В итоге так получилось, что я помогла освободить и третьего мужчину. А остальных посадили в машину и повезли в Логойск. И только я пришла домой, как прибегают три женщины из Больших Калодезей. Их мужей тоже увезли в Логойск. В этом случае помочь уже было сложнее. Пошла я на свой страх и риск в Логойск к коменданту. Подала ему прошение, написанное на немецком языке. Он посмотрел на него при мне и положил бумагу себе на стол под стекло, а мне приказал уходить. Мне и самой не хотелось там оставаться. Я видела на улице установленные виселицы, а в петлях – двух мужчин. Ответа никакого не получила, но постаралась поскорее уйти оттуда. А на следующий день узнала, что отпустили тех мужчин. Вечером ко мне пришел партизанский командир. Он предложил помочь ему собрать и сагитировать местных мужиков к нему в отряд. Несколько человек нам удалось собрать тогда. А из семьи Гурецких ушли в партизаны сразу три человека. Кто-то передал в Смолевичи немцам об этом. Приехал жандарм и забрал отца этих мужчин. И мне пришлось пешком идти в Смолевичи, чтобы узнать, жив он или нет. Я там смогла разузнать, что старика отправили уже на Минск, а потом, вроде убили. Так что я больше никому не помогла.

Я умела вязать на спицах, своей хозяйке кофточку смастерила.  Через пару дней, наверное, из Ковалевщины прибежала ее родственница и попросила, чтобы я и ей связала. На следующий день я пошла в Ковалевщину, там переночевала, кажется. А утром прибегает женщина в дом и кричит: «Танечка, Калодези горят!»  На улице со стороны Малых Калодезей дым был виден очень хорошо. Идти домой я не осмелилась. Чуть позже увидела Арину Антоновну Хвастович, мою бывшую хозяйку, которая шла с людьми, гнавшими скотину в Косино. Как-то она умудрилась сбежать и спрятаться незаметно. Чтобы спрятаться от немцев, если вдруг они и здесь будут облаву проводить, я и еще несколько женщин, пошли в глубокий ров, в котором в начале войны убили жителей деревни Усяжа. А со стороны Косино из дзотов по нам били из оружия. Вернулись домой мы только к вечеру. В Малых Калодезях уничтожили почти все дома, сожгли много людей в двух хатах, что-то около пятидесяти человек.  Если бы не эта кофточка, быть может, и я бы погибла. Это каратели мстили людям за связь с партизанами. Страшно было думать даже, что столько деток погибло, целые семьи в огне сгорели. Я жила в одном селе с ними, знала всех в лицо. Никакого оправдания нет карателям. Март сорок третьего не забуду никогда».

Сорок третий год был самым страшным не только для деревни Малые Калодези, которую сожгли на следующий день после уничтожения Хатыни. Согласно статистике, за этот год в нашем районе было сожжено полностью или частично около шестидесяти деревень. В некоторых сжигали и жителей. К счастью, война позади. Малые Калодези или Тадулино, а точнее ее правая часть, живет своей мирной жизнью. Меняется одно поколение за другим, меняются поры года, все дальше отдаляя от памяти односельчан тот март. Для кого-то это, просто рассказ, а для некоторых, кто потерял своих родных, – осколок боли, сидящий более семидесяти лет у самого сердца. Это их память…

Наталья ЧАСОВИТИНА.
На снимках: Зинаида Николаевна Нехайчик; Семен Григорьевич Хвастович; Татьяна Иосифовна Дервоед; памятник замученным и сожженным жителям деревни; улица Тадулино (деревни Малые Калодези), в конце которой растет пихта на месте сожженного дома.
Фото автора.

Ostrov 1Деревня в Жодинском сельсовете, в 9 км от железнодорожной станции Жодино на линии Минск – Орша. В начале двадцатого века это был застенок в Смолевичской волости Борисовского уезда, в котором насчитывалось семнадцать дворов и сто сорок четыре жителя. Согласно переписи 1917 года, деревня, где в тридцати двух хозяйствах проживало сто восемьдесят один человек. В 1922 году в деревне открыли трудовую школу первой ступени, в которой училось тридцать шесть ребятишек.

Обычная деревня… Тихая, уютная, со своей размеренной жизнью, своими радостями и горестями. По-своему яркое осеннее солнце освещает кроны пожелтевших деревьев. На приусадебных участках уже практически убран весь урожай. Услышав приближение непрошенных гостей, начинают лаять во дворах собаки. А на прогретой солнцем скамейке, скрутившись клубочком, спит трехцветная кошка. Говорят, что она приносит счастье. Все так, как и должно быть, как в любом сельском населенном пункте. Мирно и спокойно живут островчане, с каждым годом все дальше отдаляясь от тех событий, унесших жизни их односельчан, лишивших их земляков и предков крова. От того, что называется таким страшным словом – война.

Из воспоминаний Николая Степановича Силича (1937 года рождения, жителя деревни):

Ostrov 2«Когда началась война, я еще совсем маленький был, но тот страх, который я испытал, отложился в памяти хорошо. К тому же, я родился и всю жизнь прожил в деревне Остров, поэтому многое знаю и из рассказов. Дом, в котором жила наша семья до войны находился там внизу (показывает рукой), за кладбищем, около речки. Я могу даже посчитать, сколько хат там стояло: «Янка, Валя, Нина, Таровские, две семьи Яцкевичей, наша семья, Виктор, Томаш, Иван….». Да где-то двадцать семь хозяйств было точно. А здесь, наверху, где я теперь живу, стояло домов двенадцать. Сюда в тридцать девятом году свозили хутора. У нас в деревне своя школа была, куда приходили дети учиться со всей округи. Деревни Остров, Замлынье и Россошное входили в колхоз «Луч Советов». Мои родители там и работали, растили семерых деток. Вместе с нами жили бабушка и дедушка. Старше меня была сестра с тридцать пятого года. До войны родились только Стеша, я и Лена. А во время оккупации родилось еще двое детей, да после войны двое.

Войну помню. Разве ее забудешь? Немцы по деревне проезжали на лошадях, машинах и мотоциклах в течение нескольких дней. По московской трассе очень много немецкой техники передвигалось в сторону Борисова. Видно было из Острова, как горел Минск, такое зарево огромное стояло. Поначалу никого из местных жителей не трогали, пока не стали организовываться партизанские отряды. На полигон около деревни Бабий Лес высадился русский десант, и офицеры стали агитировать молодых хлопцев и мужчин создавать партизанские соединения. Мой дядя, комсомолец Иван Игнатьевич Силич, тоже ушел в партизаны, хотя и совсем молодой был. Вместе с ним из деревни еще пять хлопцев на следующий день ушли в лес. Второй папин брат Алексей был офицером, но он погиб во время войны на фронте, правда, даже не знаем где. Получалось так, что наша семья партизанской была. Однажды немцы забрали моего деда, Игната Максимовича Силича и Софью Яцкевич, у которой сыновья тоже воевали, и погнали в конец деревни. Там очень сильно их побили, пытались узнать, где находятся их сыновья-партизаны. Конечно, никто не признался. Как в живых их оставили, даже не знаю. Папа мой носил военную одежду своего брата, который был военным. Так вот однажды немцы его схватили, думали, что партизан. Вывели на улицу, избили до полусмерти, но он живой остался. Немцы в Острове хотели свой гарнизон поставить, а штаб расположить в здании школы. Через нашу деревню партизаны ходили на подрыв железной дороги, а фрицы планировали перекрыть им этот проход. Но партизаны решили, что нельзя этого допустить. Однажды вечером приехали какие-то военные офицеры Красной Армии, собрали все население деревни и объяснили, что нужно здание школы уничтожить самим, чтобы его не заняли фашисты. На телегах привезли солому и школу подожгли. Так, благодаря этому, наверное, у нас гарнизона немецкого и не было. Когда фашисты приехали деревню сжигать, а это весной или летом было, мы уже все в лесных землянках находились. Жили так где-то года два, да и то приходилось передвигаться с места на место, после того, как немцы нас находили. После сожжения осталось две хаты, которые сгореть не успели, ведь все быстро происходило. Приехали, подожгли и сразу уехали.

Еще в деревне говорили, что однажды немцы двигались из деревень Буда и Калюжки через Замлынье в нашу деревню. От сгоревшей школы остался высокий фундамент, за которым спрятались партизаны, да еще на кладбище притаились. Как только приблизились немцы, они сразу стрельбу начали. Убили фашистского офицера. А в Жодино на железнодорожной станции стоял немецкий бронепоезд. Так оттуда по нам начали стрелять орудия. Расковыряли снарядами все болото. Было так страшно, что словами не передать. А затем цепью пошли немцы вокруг Острова. Фрицы нашли людские землянки в лесу. Наша землянка до войны была вместо бани, но довольно глубокая. Подошли два немца и стали по дверям строчить автоматной очередью. А нас там было четверо детей, мама и бабушка. Мы успели на землю лечь, пули прошили двери, как сито, в сантиметрах двадцати над головами. Нам кричали: «Бандит, выходи!» А какие там бандиты? Мы же дети горькие еще были, да старики и женщины одни оставались с нами. Тогда опять целый день нас продержали, а к вечеру отпустили.

Молодых людей угоняли в Германию. Попали в их число и островчане. Всех жителей, от малых деток до стариков, собрали за нашим сельским кладбищем. Вокруг в траве лежали немцы с автоматами, наведенными на нас. Другие стояли с собаками. Потом отобрали самую крепкую молодежь и увели. Все думали, что оставшихся жителей постреляют, но на удивление нас отпустили. В конце деревни был колхозный двор, на котором стояла конюшня. Один раз немцы согнали всех островчан в ту конюшню. Кто помоложе или пошустрее был, тот умудрился в лес убежать. Мой папа тоже смог спрятаться. А мы, дети, да и женщины со стариками, не смогли. Нас в этом сарае день продержали, а потом опять выпустили. Наверное, Богу было так нужно, чтобы нас не сожгли и не побили, как жителей Россошное, например.

После освобождения Беларуси, папу забрали на фронт. Воевал, был дважды ранен. Потом вернулся домой, правда, не сразу, еще от ранения долго лечился. Нужно было дома восстанавливать, когда фашистов прогнали. От хат одни комины да пепел остались после сожжения и обстрела. Нашей семье, как одной из самых больших, да и партизанской, выделили бесплатно лес, дали две повозки и солдат. Недели две они у нас жили, привозили им продукты, иногда и мы сами кормили их, чем могли. Солдатики навозили на телегах бревен и срубили дом моему деду недалеко отсюда. Первые вошли в свой дом наши старики, а мы еще оставались жить в землянке. А затем вернулся с войны папин младший брат Иван, которому тоже бесплатно дали леса. Тогда и мы уже, где-то в сорок девятом году, построили вот этот дом, который виден из моего окна. Вот так, потихоньку, и восстановили нашу деревню Остров».

Из воспоминаний Фаины Иосифовны Яцкевич (Скуратович) (1930 года рождения, жительницы деревни):

Ostrov 3«Я родилась и жила на хуторе. Ходила оттуда в Островскую школу учиться. До войны успела три класса закончить. Очень математику любила, легко она мне давалась. В тридцатые годы близлежащие хутора стали свозить в одно место. Таких людей как мы, которые жили в лесу, было много. Скуратовичи, Вилькицкие, да всех не перечислишь сейчас. В Острове, я помню, мельница еще стояла. Деревенское кладбище и сейчас на том же месте, только расширилось, конечно, за столько лет. Семья наша была большая, шестеро детей. Да и в деревне много деток было. Кто его знает, сколько бы их еще народилось, если бы не война. Она все перевернула.

Немцы днем в деревне ходили по домам и собирали еду. А ночью мы отдавали еду партизанам. Самим есть было практически нечего, голодать приходилось. За полигоном, в деревне Бродня, находился немецкий гарнизон. Так вот оттуда «гости» и приезжали. Забирали все, даже валенки с ног у мамы сняли.

Однажды я со своей соседкой была около школы, от которой после сожжения высокий фундамент остался. Он была огорожен забором с поперечными палками, на которых мы кувыркались и качались. А в это время к папе, он был сапожником, пришли два партизана починить обувь. Отец принялся за работу, а мужчины полезли на печь. Нас, детей, мама отправила гулять на улицу, чтобы мы не мешали партизанам отдохнуть. Так мы и пошли к школе. Вот мы качаемся на этих качелях, я поднимаюсь наверх и вдруг вижу, что идет в нашу сторону немецкий танк. Я испугалась, быстро побежала домой, чтобы предупредить об этом. Партизаны забрали свои ружья и убежали в лес. Мы тоже попрятались. Вы представляете, чтобы было, если бы их нашли в нашем доме? А один партизан, который сидел около кладбища, стал по этим немцам стрелять. Тогда танк развернулся и поехал в сторону Жодино. В тот день фашистов в деревне не видели. А на следующий день или чуть позже, я точно не помню, они стали бить по нашей деревне из бронепоезда, который в Жодино находился. По самой деревне снаряды не попадали, а падали на выгон, где паслись свиньи и коровы, да в болото.

Когда точно сожгли Остров, я сказать уже не могу, но очень тепло было. Видимо, летом это случилось. Тогда люди не пострадали. Только был у нас такой Савич, а еврейка Вера Петровна работала учительницей. Так вот их сына застрелили. Заставляли свиней гнать, чтобы увезти из деревни, а он отказался. Жители Острова знали, что придут сжигать деревню, ушли в лес, в землянки. Перед тем, как из бронепоезда бомбили деревню, нашу маму ранило осколком. Мы, дети, тащили ее на кожушке в эту землянку. И вот лежит она на полу в этой землянке, а мы над ней плачем: «Мамочка, миленькая, не умирай!» Окошко было маленькое, ровно с землей. Через него мы увидели, что к нам немец приближается. Он подошел и ударил сапогом в это окошко. А потом стал автоматной очередью строчить внутрь землянки. Мы к земле прижались, от страха сердце останавливалось. Затем фашисты зашли внутрь и забрали маму. Мы одни остались. Потом, через несколько дней мама вернулась.

Помню, как немцы стали угонять людей в Германию. У меня были две старшие сестры Мария и Надя, двадцать шестого и двадцать восьмого года рождения. Их тоже собирались увозить, а я уцепилась за сестер и держусь изо всех сил. Немец подошел, схватил меня за руку и сказал: «Киндер, цурюк на хаузен!» А потом оттолкнул меня. Я опять бросилась к сестричкам, а он сапогом о землю как ударит и опять кричать стал: «На хаузен!» Я и отошла в сторону. А людей увели куда-то в сторону Красного Знамени. Там, на поле, был лагерь. Недалеко от него мужчина пас лошадей, увидел моих сестер, сидящих за проволокой и плачущих. Он подошел к ним и сказал, чтобы они сидели тихо, а когда стемнеет, он придет и поможет им убежать. Так и случилось, и Мария с Надей через некоторое время вернулись домой. А наших девчат из Острова Надю Марфель, Надю Силич, Нину Шаркову и Юлю увезли. Все погибли, только Нинка раненая, но живая в деревню вернулась. Моего папу, Иосифа Фомича Скуратовича, тоже угоняли немцы в Германию.

У нас по соседству семья Вариговых жила. К ним почти каждую ночь партизаны приходили. Кто мог, тот уходил в лес партизанить. Я вот еще что рассказать хочу. Во время войны на другом конце деревни одна хатка стояла, в которой жила молодая дивчина Анютка. Она была на год меня старше, мы с ней дружили очень еще с тех времен, когда я на хуторе жила. И вот однажды она прибежала ко мне и кричит: «Ой, Фанечка, скорее пойдем со мной. Партизана немцы убили, его хоронить сейчас будут!» Мы побежали на кладбище. Людей было мало. Я стояла под липой и смотрела, а двое военных людей копали яму для захоронения. У погибшего партизана, завернутого в плащ-палатку, все лицо было в крови. Я до сих пор помню, как мама Анюты вытерла какой-то тряпочкой ему лицо. Он был темноволосый, в гражданской одежде. Гроб не сбивали, а похоронили так, в плаще-палатке. То захоронение есть и до сих пор, только его потеснили. Практически на том же месте совсем недавно похоронили другого человека. А как звали того партизана, я даже и не спросила. Приезжал несколько лет назад мужчина откуда-то издалека, родственник погибшего. Я его водила на кладбище, он цветочки положил. Обещал приехать еще. Надеюсь, что еще смогу с ним встретиться. Многое можно забыть, даже то, что вчера было, а вот такие моменты и тот страх и ужас, никогда не забудутся».

В марте 1943 года в результате фашистской карательной операции «Манылы» в деревне было расстреляно девятнадцать жителей.

Выслушав рассказ Фаины Иосифовны, я решила поинтересоваться у бывшего учителя истории Будаговской школы Натальи Антоновны Мазынской, что ей известно об этом захоронении. Оказалось, что по тем сведениям, которые им удалось собрать, тот человек был не партизан, а разведчик отряда «Боевые» при НКВД, уроженец города Бобруйска Юзик Гилерович Домбровский. И несколько лет назад приезжал из Сургута его внук Виктор Домбровский, чтобы посетить могилу деда.

Очень сложно искать свидетелей, которые еще помнят войну. Во многих деревнях их совсем не осталось. Понятное дело, столько лет прошло. Остается еще надеяться на то, что читая наши статьи, отзовутся, может быть, те, кто уехал жить в другую местность. Хочется верить, что они поделятся с нами своими воспоминаниями. Нам они очень нужны, нужна ваша память, пронесенная сквозь годы.

Наталья ЧАСОВИТИНА.
На снимке: Николай Степанович Силич; Фаина Иосифовна Яцкевич.
Фото автора.

Usyaj 1Деревня в Усяжском сельсовете, в 30 км от железнодорожной станции Смолевичи по линии Минск – Орша. Известна с XIX века. Согласно переписи 1897 года, село при реке Усяжа, в Юрьевской волости Борисовского уезда. Насчитывало сорок один двор и двести шестьдесят жителей. В селе тогда работала кузница и водяная мельница. К середине двадцатых годов в нем проживало триста тридцать восемь человек в пятидесяти девяти хозяйствах. Во времена коллективизации здесь организовался колхоз «Сталинец». В 1940 году в Прудище было пятьдесят семь дворов. Вроде за столько лет, по словам очевидцев, деревня не сильно изменилась, только стала благоустроенней. Хотя… Война и здесь навела свои порядки. Нет церквушки, которую так и не восстановили. Нет тех маленьких, стоящих компактно на близком расстоянии друг к другу, хат. И нет тех сельчан, которые жили в Прудище более семидесяти лет назад.

Из воспоминаний Зои Степановны Шабан (Сивицкой) (1931 года рождения, жительницы деревни):

«До войны в нашей деревне было более пятидесяти хат, деревня довольно большая. Дома стояли вдоль дороги и тянулись почти до Юрьево. В школу я не ходила вообще, не довелось как-то. В нашем доме перед войной жило восемь человек: мои родители, бабушка и нас пятеро детей. Старше меня была сестра и два брата. Я, значит, четвертая.

Usyaj 2Я как сегодняшний день помню то утро, когда немцы к нам пришли. О том, что началась война, мы узнали уже в воскресенье, двадцать второго июня. Папа сразу пошел на огород, выкопал какую-то яму и заложил бревнами. Сказал нам, что сделал дот, в котором мы будем прятаться от немцев. Я тогда толком еще ничего не понимала, зачем и от кого надо прятаться. А тут не прошло и пару дней, наверное, как рано утром мы услышали в деревне звук мотоциклов и машин. Ехали они по этой же центральной дороге, которая и сейчас через Прудище проходит, только она тогда вся на кочках и выбоинах была, да и грязи было много. Вели себя немцы спокойно, проезжали по деревне, никого не убивали и не трогали. Конечно, им тоже еда была нужна, поэтому забирали у сельчан яйца, молоко, хлеб, кур. Но не зверствовали сначала, говорить не буду. А вот потом, когда в наших лесах партизанские отряды стали формироваться, фашисты нам мстить стали. Тогда и начался настоящий ужас. Очень сильно людям доставалось еще и от полицаев. Те немецкие прислужники не жалели никого. У каждого из нас была связана своя котомочка с вещами. Я помню, что сама себе маленькую вязала. Вот утром берем каждый свою и уходим на целый день из дома. Сидим в болоте до вечера, а потом возвращаемся домой. Мужчины деревенские по очереди караулили по ночам. Мне запомнилось еще то, что они сделали большую палку зачем-то и передавали ее один одному. И вот, если на горе около деревни появлялись фашисты, караульный должен был сообщить всем. Взрослые все чутко спали. Очень мы пугались этого ночного крика: «Немцы едут!» И тогда все бежали в болото. Вот так и спасали себя.

У нас в селе, недалеко от моего дома, где я живу, есть кладбище. Оно довольно старое, а на нем во время войны церковь стояла. Так вот как повадились немецкие самолеты ее бомбить, просто спасу не было. В Прудище партизаны появлялись, конечно, так немцы и наведывались к нам. Из-за этих бомбардировок невозможно было на улицу выйти, били по домам, по землянкам. А снаряды были зажигательные, от них дома быстро загорались. Можете себе представить, что здесь творилось? Я точно не могу уже сказать, когда эти налеты начались. Точно только помню, что тепло очень было, возможно июнь или июль месяц. Я в конопле около реки пряталась, а потом в кустах. В тот день и наша хатка сгорела. Моя семья в это время уже в землянке жила. Папа выкопал ее глубокую, на земле только бревна лежали, и хорошо замаскировал. Это теперь дома в деревне стоят довольно далеко друг от друга, а в те времена совсем рядышком. Вот наша хата стояла (показывает), а на втором дворе - два домика Антона и Петра Хлёрчиков. Петр потом уехал в Смолевичи, а Антон на войне погиб. А бабушка Антунинка Хлёрчикова построила после войны себе дом в конце села. А за этим Хлёрчиками в войну жил Степа Демьянов. Можно сказать, что хата на хате стояла. Это после того, как стали восстанавливать деревню, дома уже строили не кто и где хотел, а как указание давали. Наверное, чтоб вид у села другой был.

И вот представьте себе, что не трудно было сжечь такую деревню, огонь перекидывался легко от одной хаты к другой. А эти самолеты бомбили целыми днями. Мы из землянок нос не могли высунуть. А один летчик как прицепился, все пытался в церковь попасть и ее разрушить. Сколько же он снарядов сбросил! Но она целехонькая стояла, бомбы рядом падали. Это Боженька ее берег, наверное. Правда, людям надоел этот летчик, он же зациклился просто на том, чтобы храм наш разбомбить. И вот решили мужики местные сами эту церковку разобрать. Жалко было, а что же поделаешь? Немец этот побил бы всех людей, вот и спасались. Так храм сами и разобрали, а фашист все равно на дома бомбы бросал. А полностью всю деревню немцы сожгли по дороге из Антополья. Туда ехали, нас не тронули, а вот назад… Подчистую село факелами выжгли. То, что не добили сверху, руками подожгли. Мою бабушку Маланку Надольскую, а у нее ноги болели очень, взяла к себе наша соседка, у которой после бомбежки еще дом уцелел. Так вот после сожжения деревни, мы прибежали сюда с сестрой из болота и увидели, что наша бабуля лежит на земли вся черная и обгоревшая. Павла, сына Антона Красовского, и молодую дивчину Верку заперли в бане и сожгли живьем тоже. Почему они не спрятались, я не знаю. Все старались убежать, кто куда мог.

Когда немецкая блокада началась, то нас уже фашисты и полицаи и в деревне, и в болоте, и лесу ловили. Приходилось нам и от немецких собак бегать. Мама с моей младшенькой сестричкой в болоте спрятались. Я с сестрой убежали аж до деревни Бабий Лес. Помню, выходили на дорогу, чтобы посушиться. А потом услышали лай немецких овчарок. Я присела, не могла встать, а сестра рванула к болоту. Слышу, немцы закричали: «Альт! Альт!» А впереди лесочек был, с двух сторон горки, довольно высокие, а между ними низина. Фашисты кого смогли поймать, того приводили в эту низину. Поймали и меня, и других окрестных жителей. Мы там две ночи ночевали. Отбирали немцы людей в Германию. Некоторых сразу взяли, даже я в их число попала. Мне повезло, что среди нас знакомая женщина была с Прудища. Немец подошел ко мне и смотрит, а она гладит меня по голове, показывает на меня и говорит ему: «Пан, киндер». А фашистам нужно было коров гнать, так они и для этого людей тоже хватали. И меня, благодаря этой женщине, наверное, отпустили. А многих мужчин и девчат тогда угнали. Попала в Германию и молодая дивчинка, только на три года меня старше, с нашей деревни. А в лесу том все сидели двое или трое суток, пока немцы не отступили, а «красные» не пришли к нам. И потом старшие деревенские женщины перевели меня болотом уже в свое болото. Вот так я и присоединилась опять к семье. Мне, ребенку, очень к мамке хотелось. Папу моего убили еще раньше, расстреляли прямо за селом.

Церковь нашу деревенскую так и не восстановили. Может быть, сразу после войны и сложили бы ее заново, да почти всех мужиков, после отступления немцев, на фронт забрали. Я помню, что из бревен церкви, еще при немцах, один мужчина сделал себе землянку напротив кладбища. Да, видимо, не получилось ему там пожить. Немцы загнали в эту землянку мужчину с Кривой Полянки и девушку молоденькую из Мгле, предъявив им обвинение в связи с партизанами. Сначала их убили, а затем сожгли землянку вместе с телами. Я помню эту девушку, с ней мы вместе находились в той лесной низине, а потом девочка пошла с подружкой домой, когда нас отпустили. Немцы ее на дороге перехватили, не успела спрятаться. Останки мужчины похоронили здесь, в Прудище. К нему долго на могилку родственница Сонька, моя ровесница, приходила. А девочку похоронили на Мгле, может там и сможет кто-нибудь об этом рассказать. Это была сестра Янки Рашкевича. Вот так вот людей ни за что убивали.

Деревню всю выжгли, сначала самолетами, а затем факелами. Ничего не осталось. А людям жить нужно было как-то, возвращаться из болота и леса. Кто-то отстраивал дом в Прудище, а некоторые просто уезжали отсюда. Когда «красные» пришли, к нам откуда-то присылали строительные бригады для оказания помощи в строительстве домов. Много было стариков и одиноких людей, вот им отстраивали в первую очередь. Где-то за Юрьевом на военном полигоне ставили новые хаты, а затем людям давали.

Когда закончилась война, меня заставили пойти на работу. Мама заболела сильно, трудиться уже не могла, а в сорок шестом году умерла. Я лошадей водила за плугом, овец пасла. Прилягу на траву и усну, а моих овец украдут (смеется). Одну овечку волк стащил и понес через реку в болото, а я и не заметила. Хорошо, что меня саму не уволок. А что с меня возьмешь, я же дитя еще.

Из тех кто постарше в Прудище живет еще Зина Германович, но ее дети в Минск на зиму забрали. А два человека, с сорок первого года рождения, вряд ли сами что-то помнят».

Было обидно, конечно, что я не могла еще с кем-нибудь встретиться. Просто проехали по деревне, посмотрели со стороны на сельское кладбище, представили довоенную деревянную церквушку. А дальнейшие события даже представить было страшно. Согласно материалам, опубликованным в книге «Память» и копиям донесений партизанских соединений, деревню Прудище, как и многие другие бомбили не один раз.

«…В ряде случаев немецкое командование использовало авиацию для проведения бомбовых атак на населенные пункты в партизанских зонах. На протяжении трех дней с 9 сентября 1943 года гитлеровцами были сожжены деревни Юрьево (78 дворов), Прудище (14 дворов), Сутоки (25 дворов). Действующая часть немецкой кавалерии около одной тысячи человек, совместно со Смолевичской полицией, 14 декабря 1943 года, имея в своем распоряжении два танка, автомашины и обоз, произвела зверства и ограбление в деревне Прудище, где было сожжено сорок дворов. Население спаслось, ограблен фураж, имеющиеся хлеб и вещи. Третьего января 1944 года немецкие самолеты в количестве пяти штук совершили налеты на деревню Прудище, где была разбита одна землянка и ранен один человек. Налет повторился пятого января…».

Сколько снарядов было сброшено на эту небольшую деревушку, доподлинно не известно. Да и кому сейчас нужно это подсчитывать? Просто выжгли деревню начисто и все, опалили огнем хаты, сады… Так запросто и бессердечно лишили людей крова, родных и близких.

Деревня, к счастью, восстановилась. Только на многих домах уже выцвели и посерели от времени красные звездочки. Но, хочется верить, что люди будут помнить, будет помнить и земля, опаленная войной.

Наталья ЧАСОВИТИНА.
На снимке: Зоя Степановна Шабан (Сивицкая).
Фото автора.

Усадьбу «Ротковщина» можно назвать памятником культуры девятнадцатого века. Она принадлежала роду Станислава Монюшко. На местном кладбище в 1850 была похоронена Альжбета Монюшко - мать великого композитора. Этот век был «золотым» для Ротковщины. Благодаря Доминику Монюшко, сыну Станислава, там действовала агрономическая школа. Еще до отмены крепостного права в 1848 году местных крестьян освободили от крепостной зависимости и раздал им землю. В деревне росли красивые мощные деревья, которые были привезены из-за границы.

Из воспоминаний Галины Станиславовны Гладкой (1932 года рождения, жительницы города Минска):

Ratkovshina 1«Родилась я в деревне Ротковщина, два класса закончила в Пекалинской школе. А она большая была, кирпичная и двухэтажная. Наша деревушка маленькая – тринадцать домов до войны стояло, а один из них пустой. Правда в одной хате могли жить по несколько семей. Когда передали, что война началась, мы дома были. Мама в это время в Минск на крестины поехала и долго не могла домой вернуться. Ротковщина была тесно связана с партизанами. Сначала это были солдаты из разбитых воинских частей, а потом к ним стали присоединяться простые люди. Наш населенный пункт всегда был в центре событий. Я помню, когда около деревни стали окапываться отступающие солдаты Красной Армии. Все было вокруг перекопано, да и лес кругом. Партизаны сожгли школу, чтобы немцы не заняли ее. Нас предупредили, что бой большой будет, но тогда ничего не было, солдаты отступили и ушли на Березино. А вот партизан мы видели постоянно, они часто ночевали в деревне. Мы сами голодали, спали на голой соломе, даже простыней не было, ведь все отдавали им. У каждой семьи были землянки, так и там ночлег партизаны устраивали. Возле Ротковщины действовали «шишкинцы» и отряд «Булганина». Мой папа был сапожником и его забрали в отряд «Громова», чтобы он обувь ремонтировал. Предателей в деревне не было, сдать немцам нас не могли. Но спали постоянно одетыми на тот случай, если вдруг внезапно немцы нагрянут. Взрослые дежурили, пока дети спали. Бывает, что мама разбудит из-за того, что слышен шум машин, мы выскочим на улицу и прятаться. А зубы просто стучали от страха и ноги тряслись и немели. С одной стороны нашей деревни, по большаку, люди вкопали большие столбы на протяжении трех километров, чтобы не могли проехать машины и мотоциклы немецкие. Как-то нас предупредили, что каратели идут. Из деревни увели коров, оставили кур и свиней, а мы все в лес убежали. Тогда расстреляли одну семью и сожгли один дом, когда заподозрили, что в нем партизаны были. Всех свиней и кур забрали фашисты.

Спустя некоторое время пришла настоящая беда. Был август месяц, где-то часа два дня. Я помню, что к нам привезли партизанские семьи. Коровы пришли с поля, а мы сидели и обедали. Я вышла во двор и увидела, что на нас летит самолет, да так низко, что можно было подумать, что он зацепится за крыши домов. Я хотела предупредить своих, но не успела. Летчик в начале деревни уже бросил бомбу, и начали стрелять пулеметы. Мама схватила меня и брата, выскочила на улицу, а куда бежать, не можем от страха сообразить. Потом к большому лесу направились. Оглянулись, а за нами никто из деревни не бежит. Мы поторопились к землянке – там тоже никого, тогда спрятались под мост. Когда все утихло, мама побежала отрывать сарай, чтобы выпустить корову. Нужно было и жито вынести на улицу, чтобы не пропало во время бомбежки. И тут немецкие самолеты вернулись. Мы спрятались в ельнике, а рядом было болото и речка. Там полуразрушенная землянка была без дверей, так мы в ней спрятались. Бомбы сыпались градом. Из разорвавшегося снаряда вытекала черная жидкость, похожая на смолу, которая воспламенялась. Прекратили бомбить только тогда, когда солнце за лесом начало прятаться. Люди вернулись в деревню, а там просто страх Господний, как говорят. Дома и сараи горят, стекла выбиты в окнах. Соседка не успела из сарая корову вывести, кто-то выпустил ее, когда уже сарай горел. А на нее горящая крыша рухнула, так и вышло животное под этим огненным панцирем. По партизанским тропам мы в лес ходили папу искать, но назад вернулись. Нужно было как-то дальше жить. Когда в Смолевичах уже наши солдаты были, а немцы отступать начали, мы пошли собирать землянику и увидели, как партизаны вдруг стали выезжать из леса и направились в сторону железной дороги. Они сказали, что в деревне немцы. Нас, детей, отправили вместе с партизанами, а дедушка Зинаиды Тумель побежал в домой. У него там осталась жена и двухлетний мальчик. Но без мамы и без знакомых односельчан очень было страшно. В трех километрах от Ротковщины хутор стоял, я точно не помню как он назывался. На ум приходят Россохи или Бортники. Все деревенские люди собрались на этом хуторе. Дети хотели сбегать в Ротковщину в разведку, но нас остановили и сказали, что там полно немцев, окапываются и готовятся к бою. А со стороны деревни Шабуни появились немецкие танки. Мы перепугались очень и стали прятаться в лесу в землянках около хутора. Ночью нас разбудил русский солдат и сказал, чтобы мы уходили отсюда подальше, так как будет бой с немцами. (прим. у деревни Ротковщина состоялось ожесточенное сражение между немецкими солдатами и танками и 873-й Смоленско-Бранденбургский Краснознаменный ордена Суворова III степени истреби­тельно-противотанковым артиллерийским полком). Все пошли в сторону Смолевич к деревне Слобода. А над нами стали летать немецкие самолеты. В Слободе пробыли два дня. Потом трое мужчин из нашей деревни пошли первыми посмотреть на то, что происходит в Ротковщине. Потом пошли все остальные. То, что осталось от нашей деревни, больше напоминало Куликовское поле. Лежали везде трупы русских и немецких солдат, убитые лошади, разорвавшиеся снаряды и очень много целого оружия. Вся земля горела и дымилась, было жарко и трупы людей и животных быстро разлагались. Немцев убитых мужчины сносили в ближайший окоп и закапывали, а русских солдат похоронили в одной большой могиле. Жить там было абсолютно невозможно, и сначала мы поселились в палатках. Выкапывали из земли уцелевшую картошку, собирали колоски ячменя, которые не успели сгореть. Уцелела одна печь Зинаиды Тумель, так около нее навес сделали, и односельчане готовили еду. Через несколько дней на фронт забрали всех оставшихся в живых мужчин, остались больные старики, женщины и дети. Чтобы как-то жить дальше, пришлось расходиться по родственникам и знакомым в другие деревни. Так и осталась наша Ротковщина не восстановлена».

Из воспоминаний Надежды Михайловны Шманай (1935 года рождения, жительницы деревни Драчково):

Ratkovshina 2«Перед войной в Ротковщине проживало семьдесят человек. Наша деревня буквально стала приютом для партизан. Можно сказать, что сжигали наши дома частями три раза. В конце 1942 года у нас появилась группа партизан, которые называли себя москвичами, может быть в целях консперации. Хотя мы знали, что это местные люди из деревень Смолевичского района. Они поддерживали тесную связь со смолевичским подпольем. Подпольщики снабжали партизан оружием, медикаментами и необходимыми сведениями. А весной немцы в Ротковщину прислали карательный отряд. Ехали они по студенковской дороге на Верхмень, Шабуни. Машин было много, и гул был слышен далеко. Люди стали собирать вещи, а когда мы вышли из дома, то уже началась перестрелка немцев с партизанами. Кругом свистели пули. От нашего сада где-то в ста метрах находился густой ельник. Мы перешли через ельник, потом через речку и пошли в деревню Пелека. Тогда немцы в Ротковщине сожгли только три дома, в которых жили партизаны. Это дома Ольги Дмитриевны Молчан, Иосифа Яскевича и Нины Ивановны Зиновьевой. Вместе со всеми уходить из деревни отказался старый дедушка Иван Леонтьевич Сороко. И когда горели эти дома, его немцы живьем бросили в огонь. Где-то летом в деревню прилетели немецкие самолеты и началась бомбежка. Партизаны к этому времени собирались уходить за железную дорогу. И как-то ночью в деревню приехал целый обоз из десяти подвод. На них были жители деревни Николаевщина и другие люди. Во второй половине дня прилетели самолеты. Летели тройками, одна за другой. Когда долетели до леса и развернулись, мы сразу поняли, что будут бомбить деревню. Все бросились в рассыпную. А дома в Ротковщине находились по одну сторону дороги, а по другую – росли старые ели. Мы и побежали через этот ельник к деревне Пекалин. За ельником был мостик, под которым и спрятались. В этот день бомбили еще Шабуни и Пекалин. Было страшно, что до сих пор дрожь пробирает, думали, что никогда эта бомбардировка не закончится. Когда стихло все и люди вышли из укрытия, сложно было разобрать, где небо, а где земля. Кругом дым, гарь, горела жидкость, которая вытекала из бомб. Мальчики из любопытства пытались подойти ближе и потрогать, то начинали гореть руки, а стали вытирать об одежду – загорелась одежда. А вскоре партизаны ушли за железную дорогу. В нашей деревне осталось несколько домов. Но, сами понимаете, в каком они состоянии были. Да и они сгорели, когда немцы уже отступали. Еще помню, что когда освободили Смолевичи, то все сельчане бросились туда за солью. Без нее есть пресную ботву, картошку есть было невозможно. А на станции разломали склады и она там горами лежала. А нам, детям, было еще интересно посмотреть, куда девались полицаи. Когда возвращались обратно и дошли до Ворота, то в деревню уже нас не пустили. Сказали, что в районе Пекалина, Ротковщины идет бой. Этот день и стал последним для нашей деревни».

Из воспоминаний Валентины Михайловны Алехнович (1929 года рождения, жительницы деревни Пекалин):

Ratkovshina 3« Семья наша была большая – шесть детей. Папа погиб во время финской войны в 1939 году перед самым Новым годом. А мама, Ольга Ивановна, беременная тогда была и родила в начале сорокового еще мальчика. До войны ребятни в Ротковщине много было. Я в школу ходила, успела пять классов закончить и вступить в пионеры. Мы с Галей Гладкой, тогда она Курацкая была, хорошо учились и даже в президиуме школьном сидели. Когда началась война, меня перевезли к знакомым в Пекалин. Надежда Михайловна Шманай – моя родная сестра. И она была в основном в Ротковщине у деда нашего Ивана Сороко. Там же жила мамина младшая сестра. Их та бомбежка и застала. А я в это время была в Пекалине, и во время налета пряталась в другом лесу. Наша хата самая первая в деревне была. Однажды к нам пришел молоденький советский солдатик. Он такой страшный был, по нем вши ползали, как муравьи. Мама остригла его наголо, нагрела воды, помогла помыться, а одежду всю сожгла. Мужской одежды в доме не было такого размера, так она свою дала. А он сам родом из Логойского района был. Очень хотел пешком идти домой, все повторял, что тут рядом. Он сам идти не смог без обуви, слякоть на улице и очень холодно было, но просил, чтобы как-нибудь его родителям передали, что он жив. И мама два дня шла туда, в его деревню, чтобы выполнить его просьбу. Рассказал нам, что до войны учителем работал. Если подумать, то много чего можно вспомнить. А от немцев доставалось, конечно, больше Ротковщине, да и бомбили ее больше. Из свидетелей тех событий уже мало кто остался. Односельчане, которые пережили войну, разъехались по разным местам, мы редко видимся. Только память осталась, от нее никуда не денешься. А если бы вы знали, какое это красивое местечко было! Все уничтожили фашисты и война. Мы из деревень, в которых сейчас живем, иногда ходим на место, где была наша родная деревня. Там и кладбище осталось, где похоронены родные и односельчане. Война покалечила нашу семью. Старший брат учился в Ленинграде и попал в блокаду, во время которой умер от голода. Второй братик, которому было где-то двенадцать лет, подорвался на боеприпасах, которые от войны остались. Немцев погнали, а кругом осталось много оружия. Мальчишки любопытные, удержать трудно, вот и беда случилась. Вот такая она – война. Разве ее забудешь, сколько бы времени не прошло?»

Удивительной силой и властью обладает время: живут простые люди – у каждого свое имя, биография, семья, растут города, шумят леса, несут реки свои бурные воды, а проходят годы - теряется след многого. И тогда мы начинаем собирать по маленькой крупице информацию о событиях прошлого, чтобы успеть сохранить ту память, которую еще не успело уничтожить время. Это становится очень важным и необходимым. Только память эта бывает разная. Кто-то помнит о светлых и приятных моментах в жизни, а иногда эта память омрачена болью и страданиями. И ничего уже не изменишь и не вернешь, как и не вернешь назад маленькую деревушку Ротковщина, которая безжалостно была уничтожена фашистами.

Наталья ЧАСОВИТИНА.
Фото автора.

Sutoki 1Деревня в Юрьевском сельсовете, в двадцати двух километрах от железнодорожной станции Смолевичи на линии Минск-Орша, в слиянии, сутоке рек Цна и Гайна. Отсюда и название поселения. В письменных источниках известна с начала XIX века. Согласно переписи 1897 года, село в Юрьевской волости Борисовского уезда, тридцать восемь дворов, двести девяносто восемь жителей. Работали церковь, церковноприходская школа и кузница. В 1909 году здесь было открыто народное училище. Перед Октябрьской революцией в деревне было сорок шесть дворов, где проживало триста шестнадцать жителей. Учителем в народном училище работала Варвара Зюкова. После революции оно было преобразовано в трудовую школу 1-й степени. В 1924 году в деревне был создан пункт по ликвидации неграмотности среди взрослых, а в тридцатые годы проведена коллективизация. Деревня каждый день наполнялась гулом деревенских ребятишек. Так же, как и сейчас, они торопились в школу, а вечерами босоногие бегали по дворам, сами себе придумывая игры. Девочки крутили из старых тряпок куклы, становились «мамами». Мальчишки играли в войну, делая из деревянных палок себе оружие, а маленькие камни им заменяли гранаты. Но эта была просто игра, и никто еще не знал, что совсем скоро она станет страшной реальностью.

Из протокола допроса от 21 февраля 1961 года жителя деревни Сутоки Смолевичского района Минской области Василия Ильича Зарембо, 1915 года рождения, крестьянина, с низшим образованием, работника колхоза «Красный партизан»:

«Свидетель предупрежден об ответственности за отказ от дачи показаний и дачу заведомо ложных показаний по ст.ст. 134 и 136 УК БССР.

- Весь период немецкой оккупации я проживал в деревне Сутоки, работал в сельском хозяйстве.

- При каких обстоятельствах была сожжена деревня?

- Деревня Сутоки была сожжена немецкими карательными войсками и полицией, приехавшими из Логойска. Они появились в нашей деревне часов в 11 дня. Ехали на подводах, верхом на лошадях по дороге и шли цепью по лесу и полю со стороны деревни Ляды Логойского района. Машин я не видел. Их было очень много человек, ведь наша деревня относилась к партизанской зоне, и они могли прибыть только с большими силами.

Деревня Сутоки состояла раньше и теперь из двух поселков, расположенных параллельно. Поселок, где я проживал, называется Комсомольский и состоит из двадцати двух дворов. Другой поселок, который называется Сутоки, состоит примерно их восьмидесяти дворов. В конце второго поселка соединяются реки Гайна и Цна. Там за ними расположена деревня Заречье, где находились партизаны. Немецкие карательные войска и полиция, окружив деревню Сутоки, обстреливали партизан в Заречье, а оттуда вели огонь партизаны. Но бой был небольшой, и в Заречье карателям не удалось пройти. Меня с женой Антониной Зарембо и грудным ребенком восьми месяцев немцы застали в лесу вблизи деревни Сутоки и пригнали домой. К нам в дом зашло человек десять немцев и полицаев. Тогда же в лесу было задержано около пятидесяти человек односельчан, которых тоже пригнали в деревню. Они находились все вместе на выгоне в метрах 30-40 от моего дома. А мне и жене немец приказал идти и затопить печь, после чего они готовили для себя обед. Примерно в два-три часа дня каратели погнали тех людей в направлении Логойска. Я залез на печь и сидел там. Вскоре зашел один немец и выгнал мою жену с ребенком на улицу. Отойдя от дома метров на семьдесят, к ним подошел второй фашист, что-то сказал, и жену с ребенком погнали обратно в дом. Дверь в хату была открыта, и как только жена с ребенком, которого несла на руках, вступила на порог, немец выстрелил два раза ей в грудь. Я только слышал перед этим слова жены: «Ай! Ай!».

После ее убийства, лежавший на полу ребенок, заплакал. Тогда тот же немец выстрелил из пистолета в рот ребенку, а затем, выходя из дома, выстрелом убил корову. После этого он положил на трупы жены, ребенка и коровы солому и поджег ее. Все это я хорошо видел с печи. Когда стал гореть дом, другой немец стал выбивать прикладом окна. Спустя непродолжительное время, немцы ушли. Боясь быть сожженным, я вылез через окно во двор и спрятался под дровами. По мне стали стрелять, наверное, заметили. Потом те же самые два немца подошли к дровам, взяли две курицы, которые там сидели, а меня, видимо, не заметили, и ушли. Часов в семь-восемь вечера все каратели из нашей деревни уехали. Я вылез из-под дров, но никого уже не было. Горела вся деревня, ее полностью сожгли. Я дополз до леса и находился там до утра. На следующий день, возвратившись домой, я похоронил останки трупов жены и ребенка на кладбище в нашей деревне. Кроме моей жены и ребенка, в тот день была убита пятидесятилетняя Екатерина Макаревич. Из числа других жителей никто не погиб, кажется. Задержанные в лесу мои односельчане были угнаны в деревню Свидно Логойского района. Из них четыре человека отправили в Германию, а остальных отпустили. При сожжении деревни каратели угнали много скота и разграбили все имущество.

Деревню жгли в марте месяце 1943 года. Точное число не помню, но в тот день сожгли, вроде бы, деревню Ляды. Дополнить показания ничем не имею. Записано все правильно, вслух прочитано».

Из воспоминаний Ольги Игнатьевны Кашевской (1933 года рождения, жительницы деревни):

Sutoki 2«Родители мои были простыми колхозниками. Насколько я помню, то наша деревня до войны была большая. В самых маленьких семьях было по трое-четверо детей, а в других и больше. Нас у родителей трое было. Мои старшие брат и сестра родились в тридцать первом году, они двойняшки. Правда, сестричка умерла от порока сердца, когда ей десять лет было. В школу до войны я не ходила. Пошла учиться уже после войны.

Когда узнали, что немцы приближаются к деревне, все жители стали убегать в лес и болото. Сразу налетели самолеты, бросали на деревню фугасные бомбы, мы их «крылатками» называли из-за того, что у них были на конце крылышки. Там, в конце деревни (показывает рукой) есть лес и болотце. Я хорошо помню, как родители нас прятали в нем, накрывали купинками. Мы на коленках туда ползли. Страшно было, даже не передать словами. А потом, в другой раз, каратели и полицаи пришли к нам, чтобы сжечь деревню. Правда всех людей предупредили, и мы успели уйти за пятнадцать километров далеко в болото. Когда вернулись на пепелище, то увидели, что ничего не осталось, только земля и небо. Точную дату, когда это произошло, я не назову. Но помню, что ближе к концу войны, весной, и был церковный праздник «Сороки». Да деревню не один раз жгли, правда, люди уцелели, успевали спрятаться. Одну пожилую женщину немцы убили, она не смогла убежать, так ее в доме и застрелили. В первый раз свои дома по печным трубам узнавали, которые после сожжения остались, а потом и они разрушились.

Партизаны ставили в лесах и на дорогах патрули, а нас предупреждали, когда немцы ехали. В деревне колокола висели, так в них и звонили, нас предупреждая об опасности. Мы всю войну с катомками и узелками с одеждой просидели, чтобы можно было быстро убежать. Еще я запомнила, что на территории, прилегающей к нашим деревням, действовала партизанская группа. Мы ее называли «радионовцы». Однажды они у нас еду себе готовили во дворе, а папа в это время повез на телеге хлеб партизанам куда-то за Борисов. А тут налетели самолеты немецкие – «рамы», как мы говорили. Они закружили над нашей землянкой-домиком, которую папа построил после сожжения. А мама стала просить этих солдат, чтобы они спрятались. Самолеты бросали бомбы, оставляя такие глубокие ямы, что смотреть на них было страшно. Один снаряд упал прямо во двор рядом с нашим укрытием, как не зацепило, я даже не знаю. Погибло тогда много тех партизан. Мы потом к соседям перебежали, а позже и папа вернулся. Ой, сколько же мы страха натерпелись, не дай Бог! Деточки, война – самое плохое, что может быть в жизни! Еды никакой не было. Собирали траву, цветочки белого клевера, потом сушили, мололи и пекли лепешки - «праснакі». А если повезет, то находили весной в поле «кормушки» (гнилая и промерзлая картошка). Из них потом мамка блины пекла, а нам они такие вкусные казались. Вся наша семья пережила войну. Папа потом ушел на фронт воевать, но вернулся живым домой».

Из воспоминаний Анатолия Антоновича Макаревича (1936 года рождения, жителя деревни):

Sutoki 3«Деревня была перед войной большая. Молодежь вечерами в клубе маленьком собиралась, танцы устраивала. Там, где была четырехклассная школа, сейчас дачи стоят. В пятый класс уже ходили в деревню Юрьево. В нашей семье было пятеро детей. Родители работали в колхозе. В тот день, когда война началась, мы, бегая по улице, увидели в небе самолеты. Кто-то из взрослых стал кричать: «Война!». А что мы тогда малые понимали? Через несколько дней в деревню уже приехали немцы на машинах и мотоциклах. Мама схватила нас, детей, и повела быстро в лес, который находится сейчас за нашим магазином. Мы этот лес называли «тоўшч». Некоторые люди туда побежали, а остальные к тому месту за деревней, где сливаются реки Гайна и Цна. Там болото начиналось. Немцы себя чувствовали в деревне хозяевами. Наших кур гранатами били, яйца с гнезд все собирали, смеялись, разговаривали, а мы ничего не понимали, конечно. Видели, как немцы строем шли по улице к нашему болоту. Правда, далеко они не заходили, боялись. Собрали всех женщин, детей, стариков – всех, кто там прятался, и вывели на берег реки. Люди думали, что топить будут. Но нас начали сортировать, а по какому признаку, я не знаю. А затем загнали в машины и стали увозить. Я вместе с мамой и сестрой попал в Клецк. Там у каких-то людей работали, я был пастушком у одной паненки, которая говорила по-немецки. Боялся, старался работать, а она мне хлеб давала, смазанный каким-то жиром.

В тот день, когда деревню жгли, приехали каратели и полицаи. Их много было. Зажигали факелы и шли с разных сторон деревни, от дома к дому. Крыши соломенные были, горели очень быстро. От села ничего не осталось. Все люди попрятались, кто в лес, а кто в болото. Массового расстрела или уничтожения жителей не было. Может потому, что они успевали убежать. Помню, что председателем в колхозе был пожилой мужчина, которого звали Данила. Кто-то подсказал немцам, что он отдал партизанам барана. Так на улицу вынесли скамейку, собрали жителей деревни и устроили Даниле публичное наказание. Положили на эту скамейку, один полицай сел на голову, другой на ноги, а третий бил палкой двадцать пять раз. Кто выносил этот приговор, не знаю. Данила после этого подняться не мог, его сын с дочкой потом под руки домой повели. Соседнюю деревушку Кривая Полянка тоже полностью сожгли, правда там и людей побили много и сожгли. На том месте теперь дачный поселок. Деревню стали смело восстанавливать, когда немцев прогнали, а до этого в землянках жили. Детство военное наше трудное и страшное было, тяжело об этом вспоминать».

Из воспоминаний Марии Степановны Мытник (1928 года рождения, жительницы деревни):

Sutoki 4«Я родилась и всю жизнь прожила в деревне Сутоки. Мама и папа в колхозе работали, растили восьмерых деток. Я шестая была. Успела до войны четыре класса закончить. В тот день, когда первые немцы в деревню пришли, я с сестрой пасла в поле коров. Прибежала домой, чтобы покушать что-нибудь взять, а тут женщины на улице кричат и плачут. Я ничего понять не могу. Мама мне сказала: «Дочушка, война началась». Папа мой повел бычка сдавать, а база была уже закрыта, тоже сказали, что немцы на нас напали. А тут и они на мотоциклах с колясками в деревне показались. Разграбили по дороге все магазины, ели конфеты, даже нас сначала угощали. Сначала задобрить людей пытались. Разделили колхозные земли между жителями деревень, скотину дали. Думали, что все их будут за хозяев считать. А вот когда их погнали, этих «хозяев», обратно, вот тогда они и начали свои облавы. Нашу деревни сожгли дотла. Хорошо, что жители успели убежать, а то было бы как с Хатынью или Хотеново. Не раз деревню бомбили и самолеты. Все годы оккупации нам не было где ни сесть, ни лечь. Все продукты, которые люди спрятали, закопали в поле или на огородах, - все нашли и забрали. А что им наша одежда старенькая нужна была? Они ее в Германию увезли? Нет, просто грабили население, оставляя голыми и голодными. Во время таких облав, мама нас в болото уводила и пряталась вместе с нами в мох, накрываясь им. Однажды немец наступил сапогом ей на живот, но не понял, то это она, подумал, что просто кочка мягкая. А мы тогда так испугались, что не рассказать словами. Вылезали грязные, мокрые, но живые. Правда, так спрятаться можно было только летом. Своих полицаев в деревне не было, а в партизаны ушли многие. Жители кормили партизан, иногда на постой брали, когда немцев не было.

После окончания войны уже учиться не было времени, нужно было работать. Деревню восстанавливали всеми силами, сообща. Первое время строили простые домики, чтобы можно было просто переночевать или спрятаться от непогоды. О том, как голодали, даже и вспоминать и говорить не хочется. Сейчас вот есть все, что хочешь. А тогда были рады любой лепешечке. Сейчас вот на старости, когда одна остаюсь, часто войну вспоминаю. Передумаю все, вспомню всех односельчан, которых не забыла с той поры. И не верится, что этот страх своими глазами видела. Да не дай Бог, видеть больше такое никому».

Общая беда, которая объединила всех жителей деревни, дала людям силы на восстановление. Мужчины многие ушли воевать, а те, кто остался, взяли на себя заботу не только о своих семьях, но и о родных и близких односельчан. Трудились и помогали всем миром, как говорят. Строительных инструментов практически не было, приходилось всю работу выполнять вручную. С победой вернулись домой Иван Федорович Дёмицкий, Михаил Степанович Зарембо, Павел Павлович Зарембо, Владимир Владимирович Кашевский, Владимир Матвеевич Ханкевич, Владимир Матвеевич Шиманович… За семьдесят мирных лет деревня давно возродилась и окрепла. Тихая, в одну длинную улицу, стоит она возле большого леса. Болота, такого большого, как до войны, уже нет. Многое поменялось за эти годы. Много воды утекло в реках Гайна и Цна. И только память детства, к счастью еще живых свидетелей, для нас остается живой историей.

Наталья ЧАСОВИТИНА.
На снимках: Ольга Игнатьевна Кашевская;
Анатолий Антонович Макаревич;
Мария Степановна Мытник.
Фото автора.